Нет так нет. Киоскер бросил газету в кучу старья. Сегодня или завтра придет хозяин картонажной мастерской и оптом заберет всю ту бумагу, чтобы превратить ее в кучу веселых и ярких рождественских коробочек с подарками для детей, забавных и страшных масок, ракет и хлопушек. И все политические страсти, слухи и сплетни, восхваления и обличения, угрозы, намеки, пророчества, потоки лжи, крупицы истины, никому не нужные сообщения, никого не волнующие призывы — весь этот гомон болтливых базарных зазывал, уложенный в узкие столбцы статей, уже на этой неделе превратится чудесным образом в детский радостный крик, в восторженное сияние глаз, в рукоплесканье и смех. Все в конечном счете обращается к добру в этом мире. Вот и газета, не понравившаяся русскому господину в белых валенках, пройдя через чан с клейстером, окажется желанной и нужной множеству ребятишек…
Размышляя об этом, киоскер неторопливо закурил трубку и, глядя вслед русскому господину, медленно идущему по пустынному перрону, решил, что надо спросить у него, какие именно газеты хочет он получать, и наперед оставлять их для него. Ведь эту русскую газету он не захотел даже посмотреть повнимательней. Рассмеялся и бросил.
И действительно! Пожалуй, это была единственная газета, статьи и вести которой его совершенно, ну нисколечко не интересовали!
Дойдя до конца перрона, Ленин остановился, глубоко засунул руки в карманы длинного теплого пальто. Мороз был несильным. Шел мелкий редкий снежок, но небо на западе уже прояснилось, и солнце, просвечивая сквозь искры снежинок, широко открывало даль. Если б поезд шел, он был бы виден задолго до прибытия.
Сколь ни мало Ленин держал в руках эту газетку с дурацкими спиритически-духовидческими заголовками, цепким журналистским глазом он успел отметить и непомерно большой (для такой газетки!) тираж, и то, что газета эта — ежедневная!
Подумать только: ежедневная газета с известиями из загробного мира!
Ленин пожал плечами. Что же это, братцы, творится в русском обществе?
Еще в Лондоне Горький рассказывал ему про повальное в последнее время увлечение всякими религиозными сектами, теософскими, антропософскими, спиритическими, духовидческими и прочими кружками, в которых не только столы вертят уже, но издают книги, переводя со всех языков, устанавливают какие-то фантастические связи с йогами, ламами, колдунами и ведьмами, и вот пожалуйста — ежедневная газета!
Откуда вдруг такая тяга к бесам и духам, к мертвечине и чертовщине? В чем причина?
Поражение революции?
Реакция?
Естественное следствие отчаяния, охватившего слабых и изверившихся в революции людей, потерявших силу к борьбе и пытающихся в чем-то ином отыскать утраченный смысл жизни?
И поражение, и реакция, и отчаяние несомненно играли в этом деле свою подсобную роль, но суть была не в них.
Суть в неторопливом, медлительном, но неуклонном и настойчивом наступлении старого, умного и умелого врага — субъективного идеализма, отказавшегося от поэтического мистицизма былых времен, полностью принявшего в обиход методы и терминологию своего противника. Он шествовал не в халате мага, расписанном иероглифами, а в сюртуке профессора, изъяснялся не ассирийско-халдейскими символами, а вполне современным научным языком.
Ученые, разгромившие своими вторжениями в тайны природы наивную веру в религиозные предания, не узнавали врагов в почтенных собратьях, говорящих на их собственном языке, готовых признать их открытия и на этом основании требующих в их высоком ученом мире места, кафедр и учеников.
За ними стояли тени Канта и Юма, Беркли и Фихте, Гегеля и Шопенгауэра. Они опирались на скептицизм и на здравый смысл. Слово «бог» заменяли термином «разум», вместо «дух» говорили «энергия».
Но, возвращаясь в массы, благодаря тому же здравому смыслу, «разум» снова превращался в «бога», «энергия» становилась «духом», а за ними, шелестя белыми и черными крылышками, летели сонмы ангелов и чертей. Ибо, рассуждал здравомыслящий скептик, если есть бог, значит, есть и все присущее ему. Что это за бог такой с усеченными природой правами?
На смену старым разговорам о богоискательстве идут теперь новые — о боготворчестве, даже о богостроительстве.
Жалкий страх перед жизнью без религии. Как будто человечеству вечно нужна вера в какую-то сказочку, хотя бы и научно-философскую. Как будто люди не могут, не смеют, не должны прямо и смело смотреть в лицо правде.
Спору нет, всякая кроха правды достигается в тысячекрат большим трудом, чем любое положение веры, но только правда имеет значение и смысл для человеческой жизни.
Правда как цель, правда как смысл, правда как метод — должны лечь в основу философии большевизма! Иного пути нам не дано!
