К концу четвертого дня ветер начал стихать. Ночью еще качало, но к утру лишь кое-где гребни волн белели пеной. К вечеру стало совсем тихо. Пароход шел ровно, волны ласково плескались о борт. Дым из труб поднимался круто вверх и, окрашенный закатом, растворялся далеко позади.
Заврагин не обернулся на шаги, но по запаху дорогого табака понял, что за спиной его — Чейз.
Оба стояли молча.
Еще в первые недели плаванья решил и твердо установил для себя Володя, что Чейз и оба его помощника вместе с лживым и хитрым боцманом-ирландцем стоят по ту сторону черты, разделяющей человечество на два непримиримых клана, что искать их дружбы незачем, они — враги, беспощадные, непреклонные, от начала времен и до конца их. Но теперь, после шторма, нечто новое вошло в эти простые и ясные мысли. Слыша за спиной сопение Чейза, Володя невольно напрягал волю, борясь с растущим чувством симпатии к этому человеку, умеющему противостоять бурям.
Он не догадывался, что Чейз испытывает такие же чувства к нему и тоже борется с возникшей в душе приязнью. Льюэшоу — славный малый, Чейз признавал это, но иностранец, социалист, смутьян, имя которого, по неписаному морскому закону, капитану следовало внести в черный список, хранящийся у начальников тех портов, куда заходят британские суда. Чейз молча курил и думал. Левашову было слышно; как постукивает о крепкие капитанские зубы мундштук старой, хорошо обкуренной трубки.
— Курс? — отрывисто спросил капитан наконец.
— Норд-норд-ост, сэр! — ответил Володя.
— Ближе к осту!
— Да, сэр!
Володя повернул штурвал, беря на одно деление ближе к востоку. Штормом их отнесло далеко на юг, теперь они, сокращая путь, шли на север, мимо рифов и узостей морей Саву и Банда, рассчитывая таким образом, обогнув Целебес, Филиппины и Формозу, выйти к устью Янцзы. По карте это будет круто вверх.
А почему вверх?..
Давным-давно, еще в прошлом столетии, только что принятый в гимназию мальчик, которого звали Володя Заврагин, перевернув карту, с восторженным любопытством рассматривал удивительные, ставшие вдруг незнакомыми, волшебными, очертания материков. Обращенные севером вверх, они свисают застывшими потоками. Как будто кто-то плеснул краску на глобус, и она, густея, медленно растекалась по нему, застывая по пути… Но если повернуть глобус кверху югом, они становятся похожи на пламя костра, полыхающего на ветру. Словно огромные языки огня поднимаются к небу, рассыпая искры островов над собой. Как красивы изумительные очертания Азии, когда она обращена югом вверх! Со странным, новым чувством смотрел он таким образом на землю, как на новую, удивительную планету, на новый мир, который еще надо открыть и понять.
Кто и когда решил, что карта должна быть повернута севером вверх? Чья воля решила это? Почему человечество покорно и без споров приняло эту волю? Учитель географии, к которому он обратился в гимназии с этим вопросом, так и не смог сказать ничего вразумительного. Он что-то говорил про Полярную звезду, про Солнце и Луну, про удобство ориентироваться по ним в Северном полушарии, но в чем заключается это удобство — объяснить не сумел, а может, и не считал вопрос лопоухого мальчугана заслуживающим серьезного размышления. Он качал головой и пожимал плечами, удивляясь, как этакая чепуха могла прийти гимназисту в его стриженую голову?
Володя же с той поры стал испытывать мир сомнением, с каждым днем находя все больше поводов для несогласия с его установками.
Между тем смеркалось. Закат погас, утонул в волнах тоненький серпик молодой луны. Только звезды да фосфорический блеск теплых вод, рассекаемых пароходом, светили теперь морякам.
Чейз раскурил новую трубку и шагнул вперед, став рядом с рулевым. Постояв несколько секунд молча, он протянул руку и, указывая на сияющую точку среди множества других сияющих точек в густо-синем, почти черном ночном небе, назвал ее:
— Ригель.
Володя не сразу понял, что это название звезды, а Чейз между тем показал на другую точку и назвал ее новым именем. Так он неторопливо прочертил замысловатую линию, останавливаясь на звездах, служащих вехами путешествующим по морям и пустыням. Закончив, он толкнул Володю локтем и буркнул ему:
— Повтори!
Володя попытался, но не сумел повторить.
— Смотри!
Чейз отстегнул цепочку часов. Тыча трубкой в небо, показал звезду, четко выговаривая ее название, и больно хлестал Левашова всякий раз цепочкой по шее.
Так учили на море испокон веку. Так учил Чейза старый контрабандист — капитан Шендиш, окончивший дни в каторжной тюрьме на Соломоновых островах, попавшись на грузе опиума-сырца, который он вез в Сан-Франциско из Сиама. Чейз, будучи в то время третьим помощником, отделался шестью месяцами, дав себе слово в будущем обходиться только такими нарушениями законов, которые наказываются штрафами.
— Повтори.
Голос Чейза прозвучал жестко и настойчиво. Злясь на боль от ударов, на непрошеное ученье, Володя, к полному своему изумлению, повторил одно за другим названия звезд, необходимых навигатору.
Чейз молча курил. Потом ткнул трубкой, указывая на звезду, и спросил:
— Что это?
— Спика, сэр!
