Они поднялись наверх по обвалившимся каменным ступеням. Яша ахнул при виде серебристой дали, раскинувшейся внизу.
Представления о боге, о рае, о вечности и о таинственных целях бытия должны были впервые возникнуть у человека, стоящего на такой вот скале и глядящего в даль, озаренную серебристым сиянием полнолуния.
Яша почувствовал вдруг робкое прикосновение. Он не придал этому значения, сочтя случайным, но спустя минуту прикосновение повторилось, сделавшись более определенным и настойчивым. Яша отодвинулся от маленького мавра, не зная, как ему поступить.
Все же его спутник был любезен и вежлив…
Яша поблагодарил Абд-эль Хассана эбн Бешира и изъявил желание немедленно отправиться к себе в гостиницу. Абд-эль Хассан эбн Бешир, сложа руки на груди, ответил, что встреча с Яшей наполнила его душу таким благоуханием, которое никогда не утонет в забвении, и предложил Яше спуститься вниз, где ждет извозчик. В течение недолгого пути до гостиницы вдоль шумных и людных улиц, освещенных факелами и лампами, Абд-эль Хассан эбн Бешир задумчиво и грустно читал Яше арабские стихи о любви, переводя на французский язык их смысл, исполненный темного, но волнующего значения…
Он стоял перед раскрытым окном, смотрел на освещенные лунным отражением от стеклянной веранды обломки античной колонны, торчащие посредине гостиничного двора, курил и думал о происшедшем. Его не томило любопытство и не мучило отвращение. Ему было смешно, и он, посмеиваясь про себя, восстанавливал в памяти подробности этой, во всех других отношениях крайне интересной, поездки. Для хозяина ковровой лавки это происшествие, наверное, не казалось смешным, и Яша впервые понял, какие неодолимые пропасти подчас разделяют людей. Даже страсть может превратиться в глухую стену непонимания, если они по-разному представляют себе ее…
Но все же это было очень смешно, и он подумал тут же о могуществе смеха, которым завершается все. Самые великие речи, самые возвышенные стремления и надежды становятся смешными со временем. Смех, как песок пустыни, заметает развалины былой скорби, былой горделивой славы…
А может быть, и сам смех есть не что иное как развалины пережитых страданий?
На море не бывает развалин.
С морем ничего не происходит, и ничто не меняется в вечном лике океана. Волны движутся с востока на запад и с запада на восток, повинуясь пассатам. Течения пересекают его по своим направлениям, возникая из ничего и уходя в ничто. Грозы, штормы, тайфуны рябью проносятся над ним, землетрясения сотрясают его дно, рождая цунами. Но волны проходят, ураганы отправляются сокрушать города, а океан остается прежним.
По-прежнему рождается узкою блесткой луна и сначала бежит от солнца, наливаясь светом, превращается в яркий небесный фонарь, затем, будто опомнясь, начинает бежать навстречу солнцу, с каждым днем убывая в свете, чтобы окончательно растаять в лучах восхода.
Земля то и дело выбалтывает свои тайны, океан погружает их в вечное молчание. Волны ничего не скажут и ничего не откроют глядящему в них.
Моряк должен смотреть в небо, ибо там, среди звезд, проложен путь корабля. Шкипер, путающий Венеру с Вегой, доведет свою посудину до первой скалы.
Берега и буруны опасны невеждам. Но если капитан знает навигацию, а матросы — работу, если корабль в открытом море, а под ним глубина, то пусть его швыряет как скорлупку, пусть лупят его волны, он — невредим, он доберется до порта.
В Индийском океане «Кунигунд» попал в шторм. Четыре дня их носило, кидая с волны на волну, над двухмильной глубиной. Ветер рвал снасти, волны захлестывали палубу, рев бури заглушал стук машин. Команду укачало. Несколько человек отравились протухшей бараниной и валялись без сознания в блевотине. Другие сидели в кубрике, бессмысленно глядя перед собой. Боцман и помощник капитана били их, бранясь отчаянными морскими ругательствами, — они только мотали одурелыми башками, не отвечая и не сопротивляясь, уже готовые ко всему и примирившиеся со всем. В эти четыре дня выстаивая сумасшедшие вахты, видя сквозь ревущую мглу неизменную фигуру с квадратными плечами в клеенчатом плаще с капюшоном — капитан Чейз почти не выходил из рубки все эти дни, — понял Заврагин, почему люди становятся моряками. Понял не разумом — разум отказывался выносить суждение об этом, — а чем-то иным, стоящим выше рассудка и логики. Он понял, как можно одновременно ненавидеть и любить бурю, бояться и радоваться, умирать от усталости и жаждать работы. Это было то самое чувство, которое инстинктом понимают дети и которое покидает взрослых людей, заменяясь осторожностью, робостью, рассудительностью и желанием покоя.
Четыре дня старый, скрипучий пароход, годный только на слом, упрямо рассекал волны, борясь со стихией, тащил в своих недрах египетский хлопок в Китай. И в эти четыре дня разноязычная команда его была разделена на две части: одна полюбила море, другая навсегда испугалась его.
