— Ладно… — буркнул Чейз, отходя.
Вглядываясь в небо, Володя мысленно повторял про себя: «Ригель, Бетельгейзе, Процион, Регул, Кастор, Капелла, Алголь…»
Невольно почувствовал он благодарность к этому сильному, нелюдимому человеку, заметившему и выделившему его изо всей команды, этой разноликой толпы трезвенников и пьянчуг, трудяг и ленивых обормотов, жадюг и расточителей, простачков и хитрецов, обреченных сидеть в этой горячей железной коробке, мотающейся по ласковым и хищным южным морям.
А может быть, капитан Чейз и не выделял его, а стоящему у руля вахтенному матросу ради дела полагалось знать это все? Может быть, с ним поступали правильно, ставя к рулю, но платя ему, как юнге, половину тех денег, которые причитаются рулевому? Спросить было некого. Володя заметил, что моряки не любят расспросов, не уважают расспрашивающих. На море объяснять и растолковывать не принято. На море надо самому уметь видеть и понимать увиденное. Моряков не лелеют, не пестуют. Они вырастают сами, как колючие травы среди угрюмых камней, без жалости к себе, пробивая свою дорогу…
Но почему, в таком случае, на тех вахтах, которые он стоял с помощниками капитана, ничего подобного не случалось? Почему они не показывали ему звезд, не учили, как замерять высоту солнца над горизонтом, а только приказывали держать то или иное направление по солнцу? Чейз не только приказывал, но при этом кратко и как бы нехотя объяснял, почему надо делать то или иное.
С тех пор он стал с нетерпением ждать вахту с капитаном, ждал нового урока, каждый раз сомневаясь в такой возможности. И в самом деле, Чейз не спешил. Посреди океана, под звездами человек невольно чувствует себя живущим в вечности, а в вечности не спешат. Каждый раз, глядя на молчаливого Чейза, Володя думал: ну вот и все, прошла охота у Чейза учить его. Передумал, или настроение изменилось…
Но Чейз, по-видимому, не умел менять решений. Помолчав, все так же холодно, равнодушно, начинал подбрасывать ему что-нибудь из той мошны, где хранил и опыт, и знание — единственные сокровища, которые человек может считать своими. Богатства, которые ни украсть, ни расточить нельзя!
Помощникам учить Володю не приходило в голову. Вахты с ними протекали скучно. Хотя второй помощник, вытянув в самом начале у него признание в том, что он анархист, заводил время от времени длинные политические разговоры, но так как Володя плохо понимал по-английски, а помощник так же плохо владел французским, эти собеседования оказывались лишенными реального смысла. Из того, что сумел понять, Володя сделал вывод, что помощник — пустой, недалекий человек, случайно увлекшийся социализмом просто потому, что тот подвернулся ему под руку. С таким же энтузиазмом он мог увлечься чем угодно — от крайнего индивидуализма до мрачной религии иеговистов.
В душе его не было ни настоящей любви к людям, ни того хотя бы сочувствия, которое возникает при подлинном стремлении к переустройству мира. Любая схема могла бы свободно улечься в ней. Поняв это, Володя потерял интерес к его болтовне. Несколько раз отвечал невпопад. И помощник постепенно перестал рассуждать, досаждая вместо того мурлыканьем всевозможных мотивчиков, которыми он скрашивал свою неутолимую скуку.
Первый помощник никогда ничего не говорил, не спрашивал, не пытался рассказывать сам. Вахты с ним проходили в гробовом молчании. С ним было легко. Он не мешал думать.
И Володя думал, время от времени поглядывая на освещенную картушку компаса и снова обращая взгляд в бесконечную фосфоресцирующую даль, через которую медленно тащилась старая калоша, гордо именуемая «Кунигунд». Старая калоша — Земля, с ее многолюдной, разноязычной командой, тоже тащилась через бесконечные дали.
Где-то бунтовали, где-то дрались, яростно спорили, наслаждались и веселились. А вокруг были бездны и звезды…
В вокзальном киоске были только финские и шведские газеты.
Почтовым поездом должны были привезти «Новое время», но питерские поезда последнее время ходили неаккуратно. Их подолгу задерживали на границе. Вылавливали государственных преступников…
«Этот господин в белых валенках и шапке с ушами ждет, по-видимому, русских газет», — решил финн-киоскер. Здесь, в глубине великого княжества, русских было немного. Порывшись в непроданных газетах, он извлек оттуда старый номер, напечатанный русским шрифтом, и протянул господину.
Тот поначалу заинтересовался:
— Ну-ка, ну-ка! Что это за «Оттуда»? Покажите… — Но, пробежав взглядом заголовки, рассмеялся: — Н-ну, комики!.. Нет, премного вам благодарен! — и вернул газету.
