Так они проделали несколько раз, соображаясь с солнцем и тучами. Потом казакам велено было отдохнуть, а несколько дюжих парней с великой осторожностью и важным сознанием огромной ответственности подняли аппарат вместе с треногой и перенесли его в другое место, где были уже заранее установлены барьеры для скачки с препятствиями. Француз, крутивший ручку, шел следом, что-то говорил, требовал, чем-то был недоволен, заставлял несколько раз переставлять с места на место, наконец, удовлетворился, успокоился, быстренько сжевал бутерброд, отряхнул руки, тут выглянуло солнышко, казакам дали команду, они проскакали, легко взяли барьеры, им велели вернуться на место, и снова стали ждать солнца…
«Ну, этак-то и нам бы по плечу!..» — сказал себе Александр Алексеевич и стал осторожно проталкиваться вперед, стараясь обойти чью-то широкую спину и курчавую голову, которая чертовски мешала ему смотреть, двигаясь то влево, то вправо, крутясь и поднимаясь. Обходя этого субъекта, он задел его локтем, тот гневно обернулся всем телом и тотчас расплылся в радостной улыбке.
— Ба-а! Кого я вижу!
Благонравов узнал своего старинного приятеля и дальнего родственника жены Виктора Аполлоновича Карагацци — известнейшего в Москве литератора и бабника, издававшего одно время журнал нового направления, но затем прогоревшего и теперь служащего в издательстве «Скорпион».
— Здравствуй, здравствуй, голубчик! Я тебя сразу-то не узнал, извини, — сказал Александр Алексеевич, пожимая ледяную, нервно вибрирующую руку красавца декадента, — говорят, это к нежданному богатству. Будем надеяться, что так оно и есть…
— Э, — вяло и насмешливо возразил Карагацци, — разве уж на Клязьме, где моя дача, откроют золотые россыпи!.. А твои как дела? Тысячу лет тебя не видел! Как там Тонечка?
— Слава богу, здорова, благодарствуй, дружочек… А твои?
— Ну, у меня… хм… тоже все слава богу!
— Везучие мы с тобой!
— Что толковать! — Карагацци сбоку, по-птичьи покосился на собеседника карим выпуклым глазом. — Но ты, полагаю, в отличие от нашего брата зеваки, не из любопытства пожаловал? Деньги куешь?
— Кую, кую понемножку… — Он кивнул в сторону съемщиков: — Невелико искусство, как ты считаешь?
— Балаган! — с отвращением сморщил пышный рот Карагацци. — Омерзительный балаган! Но за ним будущее! Все сожрет, всех растопчет, помяни мое слово, Александр Алексеевич, эта немая уродина скоро всем глотки заткнет! Вот только музыку себе приспособит, и все! Театр, поэзию, литературу — все раздавит… Да-а, змея эта лента, змея! — Он полушутливо-полуукоризненно добавил, обнимая Благонравова: — Вот чему ты служишь, брат мой, змию-соблазнителю в его современном облике!
— Не путай меня со своими девицами, Виктор, я не пуглив! — улыбаясь, ответил Благонравов.
— Нет, нет, змееподобие тут не случайно! Тут собла-азн, великий соблазн! Тут и жажда простолюдина к зрелищу, желание наслаждаться искусством, не утомляя себя мыслями, тут и легкость самого процесса творения. Тоже, не утомляя себя мыслями, крути ручку, подбирай денежки… Этот соблазн, конечно, завоюет мир! Но до чего противен будет этот мир с одноглазым ящиком на трех ногах, заменившим все прекрасное, умное, светлое, что создавалось веками культуры! Апокалипсическая эта штуковина, апокалипсическая… Бр-р!
— Но действительно, как все просто! Чертовски просто, если приглядеться… Погляди, они снимать сейчас будут. Все, закрутил, видишь? — почти не слушая его, говорил Благонравов.
— Да, вижу… И будут эти кони на экране скакать… Но ведь это жалкая тень, Александр! Жизнь улетит, останется тень, на эту тень будут глазеть. Мы вступаем в царство теней… Боги предупреждают нас, но они говорят на языке символов, а люди не понимают этот язык…
— Минуту снимали… Значит, весь кусок занял у них пятнадцать метров. Опять хотят снимать другой кусок, но с той же точки… Сколько же они могут в день снять таких кусков? Впрочем, солнце зашло… Это вам, конечно, не солнечная Франция!..
— Сначала тени действий, поступков, тени образов, затем мыслей, тени чувств, и все настоящее сгинет в тартарары…
— Полно, Виктор Аполлоныч, голубчик мой! Что уж ты этак-то рассердился? — засмеялся Благонравов.
Карагацци нахмурил густые брови.
— Ах, если бы ты, Александр Алексеевич, подобно мне, из года в год наблюдал за процессами, происходящими в искусстве, литературе и вообще в интеллектуальной жизни мира, ты бы тоже ужаснулся. Тучи пошлости захлестывают вселенную! Я бы сказал, дьявол нашел наконец-то оружие, которым он может победить. Для высоких мыслей высоких чувств, для поэзии, для искусства — пошлость смертельна! С ней бороться нельзя! А вот эта штука, — толстым конусовидным пальцем Карагацци презрительно показал на аппарат, вокруг которого толклись люди, поглядывающие на небо, — эта чертовщина восходит на пошлости как на дрожжах. Она расцветает от пошлости! Прости меня, ты человек дела, от этих мыслей далек, я понимаю, но мне приходит в голову образ: свинья в цветнике, настоящая свинья в цветнике!..
