— Ты, однако, хватил через край, дружочек, — начал было Александр Алексеевич и удивленно осекся, видя, как странным образом изменилось выражение лица его собеседника: глаза замаслились, губы расплылись в приторной улыбке. Вместо извергающего пламя дракона перед ним стоял рождественский сахарный ангелочек. Он часто кланялся, как китайский болванчик, и, глядя куда-то через плечо Благонравова, умиленно повторял:
— Ах, и вы здесь! Вот радость нечаянная… Добрый день! Добрый день!
Благонравов невольно оглянулся и увидел за собой рослую красивую девушку с огромной золотистой косой и радостным румянцем, разливающимся по широкому русскому лицу. Карагацци, скинув шляпу, протиснулся к ней, ловко поцеловал ручку, обернулся к Благонравову, тоже поспешившему приподнять шляпу, и представил их друг другу невнятно, скороговоркой, из которой Благонравов разобрал только, что эта юная особа с ужасно заковыристым именем — Валенсия ди Валетта — талантливая поэтесса, приехавшая из провинции.
«Эге-ге, да у тебя, братец мой, губа не дура!» — одобрительно подумал Благонравов. Он знал, что Карагацци женат на дочери известного московского адвоката, имеет кучу толстых детей, но что же, как сказал Дельвиг Рылееву, мешает человеку, имеющему дома кухню, пообедать в ресторации? Девица была пригожа и смотрела на литератора таким сияющим и преданным взглядом, что оставалось только позавидовать его удаче и откланяться, предоставив ему ворковать со своей «дьяволеттой».
«Поразительный человек!» — думал о нем Благонравов, проталкиваясь через толпу поближе к барьеру, огораживающему поле. — И как его на все хватает! Вот дал бог силу! А так ведь и протратится по пустякам, просвистит жизнь!.. А, впрочем, это, наверное, приятно! Я бы, может быть, тоже свистел, если б умел! Но в юности не нажил такого уменья, теперь уже поздно, не тот свист будет!»
Прогнозы Карагацци о грядущей пошлости, о губительной власти кинематографа, олицетворяющего эту пошлость, нисколько его не задели. Он все больше убеждался, что супруга, как всегда, права, что ему очень стоит попробовать себя в новом, но при удаче невероятно прибыльном и выгодном, деле производства картин. Он понимал, что в этом деле большая доля успеха или неуспеха будет зависеть от творческих усилий тех способных и энергичных людей, которых он подберет, дав им инициативу и власть творить. Он подумал при этом, что со временем можно будет пригласить и Карагацци, поручив ему просматривать темы и фабулы, дабы избежать пошлости… Впрочем, это еще вопрос — как бы, истребляя пошлость, тот не потянул бы вместо нее скуку. Вот ведь журнальчик его провалился. Знатоки хвалили, но у публики не пошел!
А публика — царь и бог! Но тут уж ему самому карты в руки! Вкусы публики он за эти пять лет изучил, слава тебе господи, тут ему невозможно ошибиться! Самому придумать сюжет — это, конечно, трудно, понять и оценить сюжет с точки зрения художественной — тоже не по его части, но публика — это его забота.
Как человека коммерческого, его прежде всего интересовали проблемы расходов, связанных со съемками. То, что они в большинстве своем окупаются, в этом он не сомневался, но ему хотелось бы выудить у французов точные данные: во что обходится метр снятой пленки, какая доля расходов при этом падает на производственные нужды, каково соотношение стоимостей разных статей расходов, словом, все то, что начинающему производителю следует помнить, как «Отче наш». Порыскав глазами, Александр Алексеевич остановил свой взгляд на человеке, крутившем ручку и сердито на всех покрикивающем. Глубоко вздохнув и мысленно перекрестившись, он перешагнул через барьер и направился к аппарату легкой, изящной походкой, тоненький, модно одетый, сам до того похожий на француза, что городовой, оберегающий съемочное поле от ротозеев и жуликов, не осмелился его остановить.
Жозеф Мундвийе начал свою карьеру фотографом. В 1897 году при знаменитом пожаре Благотворительного базара погибло его ателье. Таскаясь по судам, Мундвийе возмещения убытков не добился, зато познакомился с Феликсом Месгишем — кинооператором Люмьера. Короткий дружеский разговор в бистро за рюмкой арманьяка решил его судьбу. Он стал помощником Месгиша, отправился с ним в его головокружительное путешествие в Россию, начавшееся ласковым приемом у молодого царя в его ливадийском дворце в Крыму, а закончившееся почти год спустя стремительной административной высылкой из российских пределов. Месгиша угораздило снять на пленку знаменитую танцовщицу в паре с подвыпившим гвардейским корнетом. Гнев великого князя Николая Николаевича при виде такого издевательства над русским военным мундиром не поддается описанию. На следующее утро, сидя в варшавском экспрессе, они с Месгишем поздравляли друг друга, считая, что лишь чудом избавились от Сибири и кандалов.
