— Ну, некоторые покупают камни для талисманов… На Востоке считают, что камни существуют в трех состояниях. Камни есть живые, спящие и мертвые! Для талисманов годятся лишь живые камни. Впрочем, некоторые умеют будить спящие камни… Мертвые бесполезны! Эти годятся лишь на украшения, на продажу… Они имеют ту же цену, но лишены смысла! Нынче это уже никто не различает! Ни мой отец, ни братья мои, не говоря уже обо мне, не умеют их различить. Дед умел. И даже пытался меня научить. Но не пошло… Ничего у меня не пошло!.. — с глубокой скорбью добавил он. Видимо, хмель вызвал в нем острую жалость к своей несчастной судьбе. — И может быть, вся моя жизнь вот так уйдет в никуда, в ничто…
Его качнуло, и он оперся рукой о стекло витрины.
— Но если это настоящие, значит, их тут… значит, они стоят…
— Миллион! — сказал Кан. — Ты хочешь посмотреть на миллион? Вот он — перед тобой! Сосчитай: эти два сапфира стоят не меньше ста тысяч… Этот рубин…
— И они так… за стеклом?
— Да!
— Какое-нибудь особенное, непробиваемое стекло?
— Нет!..
— А как же? Ведь любой прохожий может взять камень и…
Но Кан решительно замахал перед его носом длинным узловатым пальцем:
— Там есть приспособление! Я все это знаю!.. Чуть что — там все раскроется, камни вниз, по рукаву, в тайник. Некоторые еще сажают змей, ядовитых пауков, но это все для рекламы. Главное, там есть тайник! Кто имеет богатство, тот, наверное, умеет его сберечь! Не только же воры думают о богатых! Богатые о ворах тоже думают. К тому же они умнее! Не забывай! Ну что, сомневаешься? Хочешь проверить?!
— Довольно, довольно, малыши, хватит вам! — забеспокоился, трезвея, Макю. — Вон коровы идут! Идем!
К ним действительно неторопливо приближались два ажана в пелеринах. Один был низкорослый, толстый. Яша невольно содрогнулся, хотя и сомнительно было, что это именно тот ажан, лица их были еще неразличимы, и тоже сказал:
— Идем, идем!
Противное состояние — чувствовать себя виноватым, помнить, что в любую минуту тебя могут схватить, осудить, отправить на каторгу в заокеанскую страшную Гвинею, где люди сходят с ума от ужасов жестокого обращения. Кан сказал правду, подумал Яша: чем больше благополучие, тем сильнее и страшнее оно охраняется. Видя, что они уходят, ажаны остановились в отдалении и молча глядели им вслед.
Камни настроили Кана на сентиментальные воспоминания. Он рассказывал про то, как дедушка пытался вдолбить в его непутевую голову древнюю мудрость ювелиров:
— …Топал ногами, кричал: «Глупец! Не понимаешь камня! Как же ты сумеешь понимать людей?» Он и людей разделял на живых, спящих и мертвых…
Макю и Яша невольно рассмеялись.
— Не смейтесь! Он имел в виду тех людей, который живут, а на самом деле мертвы! Да, да! Такие есть, и дедушка видел их. Он показывал на кого-то и говорил мне: посмотри, вон, вон живой мертвец. Замечай, замечай, учись распознавать! Дух давно покинул его, он — только плоть! Их надо уметь видеть, потому что они очень опасны!.. Мертвые камни в худшем случае бесполезны, мертвые люди несут беду живым…
Сколько в мире представлений о мире! Каких только бредней не наслушаешься! Хмельное возбуждение не мешало думать, напротив, мысли вспыхивали и разлетались, но оставались при этом привязанными к нему, ему ничего не стоило вернуть любую из них, стоило только дернуть за ниточку памяти. Казалось удивительным, что можно одновременно думать и слушать.
«Так вот что такое творчество! — восторженно подумал он. — Я не знал, не понимал, как это происходит. Изумительно! Я все постигаю, все!»
— А искусством командуют мертвецы, — рычал Кан, размахивая тонкими, гибкими, как плети, руками, — помнящие только то, что было в те времена, когда они еще были живы, но ничего другого понимать не хотят! Живое искусство недоступно им! Они хватаются за то, что умерло вместе с ними! Гальванизация! Вечная попытка воскресить мертвое! Но воскресить может лишь тот, кто сам воскреснет! А мертвые руки, мертвое дыхание несут только смерть! Проклятие — знать, видеть это, и ничего не мочь! О, гэвел гэволим! Гэвел гэволим! Бог евреев! Неужели ты и меня когда-нибудь сделаешь мертвым на земле!..
Он хватал себя за растрепанные волосы, торчащие из-под шляпы, и пародировал поклоны благочестивых евреев в синагоге. Потом начинал трагикомически хохотать и кривляться, приплясывая. Полутрезвому Яше жутковато было видеть это безумие. Художник на глазах терял рассудок. Бесновался, кричал, что у него жажда, требовал вина, вина-а!..
Они зашли в ночное кабаре, где три старые танцовщицы ловко изображали радость жизни и молодость, потом в какой-то полутемный бар, переделанный из длинного узкого коридора. Макю тоже наклюкался. Его развезло: отпусти его руку, он и покатится колобком.
Сравнительно трезвый Яша привез их домой уже утром. Жалюзи опущены не были, и солнце заливало веселым светом его пустую комнату с неприбранной постелью. Колетт не стала его дожидаться. Всегда старалась уйти пораньше. Поутру у нее начиналась своя какая-то жизнь, не похожая на ночную. Он спрашивал о ней, но она отвечала уклончиво: не все ли ему равно?..
