— И вот увы! Курренте калямо[12] пошел вон! Хотел было к Думе апеллировать, но вот!..
— Да, с Думой много надежд рухнуло… А знаете, милостивый государь, извините, я не имею чести знать вашего имени-отчества…
— Василий Михайлович Крылов.
Полковник коротко поклонился:
— Полковник Дранков. Видите ли, Василий Михайлович, мне говорили достойные доверия люди, что из выпуска молодых офицеров этого года не пожелал вступить в Семеновский полк, — ну, вы знаете, привилегированная часть, в ней служба считалась всегда почетной, — так вот — ни единый! Некоторым настойчиво предлагали — отказались! Один даже заявил, говорят: не хочу служить с палачами! Ну, его, по всей вероятности, разжалуют в солдаты, но — тем не менее! Ведь когда все одно к одному, все одно к одному…
— Да… Это удивительно справедливо!
— Квоускве тандем![13] Вот в чем вопрос!
— Простите, полковник, — сказал Василий Михайлович, озаренный неожиданной идеей. — А известный фотограф при Государственной Думе Дранков А. О. вам не родственник?
— Нет, — сказал полковник. — Я тоже не раз встречал эту подпись под фотографиями и даже справлялся, но нет, оказывается, никакого отношения… Вот мы с вами и побеседовали, Василий Михайлович! Отвели душеньку…
— Странно все же… — сказал Василий Михайлович. — Казалось бы, принято говорить: человек — царь природы, венец творения, а мы чувствуем себя на земле какими-то жалкими просителями…
— А что поделаешь, Василий Михайлович? — сказал полковник, пожимая плечами. — Ну-с, позвольте, однако, откланяться… Весьма приятно было побеседовать…
— А газетку-то?
— Пользуйтесь! — усмехнулся полковник, вставая. — Говорят, государь эту газету армейскую очень любит. Вот, говорит, единственная газета, где никогда ничего неприятного не напишут, приятно читать. Ну-с, счастливо вам!
— До свидания, полковник…
Мысль о Дранкове требовала обстоятельного обдумывания. «Под лежачий камень вода не течет» и «Куй железо, пока горячо» — придумано для удачников. Человеку, попавшему в полосу невезения, следует действовать осмотрительно. А ну как ляпнешься еще больнее!
Прежде всего Василий Михайлович, вернувшись к Чаровой и застав ее в очередной ипохондрии, уединился в маленькой угловой комнатке и, разыскав черновик своего вдохновенного творения, перечитал его. Затем он отправился в Публичную библиотеку, выписал монографию Костомарова «Стенька Разин», нашел там, что ближайших сподвижников атамана звали Васька Ус и Федька Шелудяк, вернулся домой и аккуратно переписал свое творение четким разборчивым почерком, рассчитывая завтра же утром предложить Дранкову. Переписав, заколебался. Вспомнил Благонравова, его добрые глаза, милую улыбку, как дружески легко, в миг единый сложились отношения, как поняли они друг друга с полуслова. Эх, а ведь от добра добра не ищут! С ходу, вдохновенно написал веселое покаянное письмо, стал искать адрес и — тпру! Карточка затерялась.
Где же она, черт бы меня подрал?!
Стал рыться в вещичках, разбрасывая и перетряхивая. Ну как сквозь землю! Наваждение какое-то!
За этим и застала его Чарова, вернувшаяся с концерта бледная, злая и с мигренью. Василий Михайлович попробовал было ее попоить валерьянкой, она пробурчала что-то непонятное, стакан отстранила и стала ходить, пиная ногой его чемодан.
— Кася, что ты так?
— Иди к черту!
Плюхнулась в старенькое плюшевое креслице, раздавила папироску о засохшую землю в цветочном горшке, буркнула:
— Хоть бы полить догадался! Слушай, любовничек! Долго ты будешь маячить вот так, передо мной? Долго я на твою рожу усатую, толстую буду любоваться?!
— Помилуй, — обиделся Крылов. — Я же не знал!.. Ты до сих пор мне ни слова не говорила, я полагал… И жду, пока мне переведут деньги. Там же вещи мои должны продать. Я распорядился, ты знаешь… Но раз я тебе так… — вскипел он, даже слезы выступили на глазах. — Да иди ты к черту! Я сам уйду! Сейчас соберусь и уйду! К дьяволу вас всех, вместе взятых!
Он принялся бросать пожитки в чемоданы и саквояж, все более оскорбляясь ее словами.
— Слушай, я тебя не гоню среди ночи! — сказала она, театрально хватаясь за лоб. — Я просто устала, мне надоело, осточертело, опротивело, что все, все, все пьют мою кровь! Кончите вы пить мою кровь, наконец? — истерически завизжала она. — Вот возьму сейчас и отравлюсь, утоплюсь, повешусь от-вас!
Крылов молча сопел, укладываясь.
— Я сказала, я не гоню тебя, дурак!
— Хватит! Ты меня оскорбила!
— Ах, ах! Гордый принц! Ты гораздо больше меня оскорбил!
— Чем?
— Всем! Всем! Ты меня оскорбляешь ежедневно, ежечасно, ежеминутно! Ты ведешь себя, как будто бы Аполлон Бельведерский, снизошедший, видите ли, до какой-то вшивой сучонки! Не снисходите до меня, ради бога!
— Кася, ты-ы!..
— Довольно, довольно! Ты все понял! Собираешься? Ну и собирайся! Катись колбаской по Малой Спасской! Свинья! Дурак!..
Закончилось это тем же, чем заканчивались и другие их ссоры: тумаками, потом поцелуями, потом постелью и сном.
И удивленным вопросом поутру.
— Ты куда это собрался, любовничек?
