Несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось. Ум ликовал, и мысли по-прежнему восторженно роились в воображении. Яша сел за стол и заново, начисто, почти не заглядывая в предыдущие записи, единым махом накатал так трудно дававшуюся ему статью. Впечатления от фабрики Патэ ушли в ней куда-то на второй план, их заслонили и оттеснили новые мысли, которые он считал теперь самыми важными своими открытиями.
«Деньги превращают синема в ремесло. Благоговейный трепет, с которым произносятся слова «сто процентов прибыли», убивают стремление к творческому поиску, вызывают бешеное желание подражательства. Полюбуйтесь на Андрэ Дида. Он глуп, невероятно глуп! Недаром же в русском прокате его окрестили Глупышкиным. Глуп настолько, что вызывает чувство неловкости у людей мыслящих. Но он ПОПУЛЯРЕН! Дураку нравится смотреть на дурака глупее его! Итак — да здравствуют дураки! Дорогу глупости! Нет сомнения, что скоро и глупость приестся. Приелись же фокусы, надоели чудеса вроде полетов на Луну и встреч с его величеством Сатаной. И вот уже никто не делает таких картин, засыхает и гибнет интереснейшая отрасль «живой фотографии» — комбинированная. Сгинет и глупость комической ленты, не раскрыв возможностей, заложенных в этой теме.
Алчность губит новорожденное искусство. Жадные пиявки банкирских контор сосут его кровь, отнимая жизнь. Оно может погибнуть, не достигнув зрелости. Его могут спасти только люди, искренно полюбившие его. Возлюбившие не ради денег, не ради славы, но за прекрасную душу, в нем заложенную. Я говорю не о потребительской любви к зрелищу, помогающему убивать время. Такой любви и теперь хватает ему вполне! Синема нужна любовь творческая, любовь бескорыстная и светлая, любовь, которая превратит его в олицетворение светлой человеческой мысли, объединяющей разноязыкую и разноверующую толпу народов, стремящихся равно к добру и правде…
Найдутся ли в компании «Патэ» люди, способные дать синема эту необходимую ему любовь, — сказать пока нельзя.
Поживем — увидим!»
Перечитав статью, он тщеславно порадовался тому, как убедительно и красноречиво все получилось. Жаль, что прочитать некому. На французском языке, да еще в его спотыкающемся переводе, это, конечно, будет не то!
Он снес статью на почту, запечатал в пакет и отправил в адрес редакции «Нового времени». Он и понятия не имел, что «тема Патэ», такая нужная два месяца тому назад, теперь уже изжевана и обмусолена всеми русскими газетами, надоела, навязла в зубах, что удел его творения — корзина под столом одного из сотрудников, ревниво следящих за тем, чтобы конкурентов вокруг было поменьше. В газете тоже любят денежки…
Отправив пакет, с чувством огромного облегчения, Яша свалился и заснул. А так как Колетт вечером не пришла, он проснулся только следующим утром, свежим и обновленным. Хотелось шутить, смеяться самому, смешить других. Зашел к художникам, но они оба сидели за работой, сосредоточенные, молчаливые. Макю негромко насвистывал что-то, а Кан сердито хмурился и пофыркивал в ответ на попытки Яши заговорить. Смешивал краски, делал мазок, смотрел, откинувшись, снова смешивал… Ночной сумасшедшей откровенности и близости, родившейся во хмелю, больше не было.
