— Дрейфуса надо было расстрелять! — вдруг говорил он, хотя о несчастном офицере, ставшем жертвой судебной ошибки лет десять тому назад и реабилитированном в прошлом году, и разговора перед тем не было. — Или гильотинировать! Это было бы только справедливо!
Макю с усмешечкой вздыхал, а Яша ошарашенно спрашивал:
— Ты считаешь, что он был виноват?!
— Виноват! — резал Кан. — Не в том, конечно, в чем его обвиняют! Он милитарист! Вот за это и надо было его казнить. Надо быть сумасшедшим, чтобы докатиться, до такого! Нет, судьба все же справедлива! Она его за это наказала… Но мало, мало… — сварливо повторял он, морща губы и нос, и, отброся кисти, брался за мастихин.
Что-то не получалось у него. В единоборстве с каким-то тускло-желтым пятном он терпел поражение. Обойдя художника сзади, Яша посмотрел на полотно, стараясь понять, что значит это странное нагромождение перепутанных, изломанных образов, как бы отразившихся в разбитом зеркале, причем каждый обломок этого зеркала отражал что-то свое, несвязное, казалось, с другим: глаза, губы, колеса, руки, оконные рамы, часть дерева, изображенного почему-то корнями вверх, огромная, лимонного цвета скрипка, рассеченная пополам, усатая голова какого-то насекомого… или не насекомого?
Что все это значило? Хотелось спросить, но Яша не решался: художник мог и обидеться. Он молча смотрел и спрашивал себя мысленно: а не сумасшествие ли тратить жизнь на писание таких картин, которых никто не хочет ни купить, ни принять, ни понять?
— Мы — природные актеры, у нас в крови лицедейство, — насмешливо бурчал Кан, — в любой пьесе, на любой сцене — лишь бы играть, а не смотреть! В чем-то я понимаю Дрейфуса. Увлекся шитьем мундира, перьями, эполетами, Возможностью декламировать патриотические монологи, ну и кинулся играть милитариста! А пьеска-то плохая, и роль никуда не годится, а он, глупец, так и не понял, за что его освистали!.. Отец на меня сердится, тоже считает, что я играю не ту роль… А я и сам не знаю… Мне иногда вправду кажется, что я не живу, а играю, что это не жизнь моя, а роль, в которую я влез в середине действия, не зная ни конца, ни начала ее, ни содержания пьесы…
А мне сегодня что-то очень хочется помолодеть, поглупеть, сыграть дурака! Но эту роль без денег сыграть нельзя, мой кредит исчерпан! Друг мой, не одолжите ли луидор своему старому должнику?
— Я могу больше!..
— Нет, ни в коем случае… Больше не надо!
Взял деньги, надел набекрень шляпу и ушел, сказав на прощанье:
— Жаль, что не расстреляли! Какая блистательная была бы роль!..
Когда шаги его стихли на лестнице, Яша сказал Макю:
— Странные вещи он говорит, не понять — шутит или всерьез.
— Да, на него порой находит, — согласился Макю, ловко и быстро работая, — но он очень талантлив!
— Очень?
— О да! Ты мне можешь не поверить, но я убежден, убежден совершенно, что ему ничего бы не стоило добиться успеха, зарабатывать большие деньги, стать модным и знаменитым… Надо было бы сделать только одно усилие!..
— Так почему же он его не делает? Ты извини, я просто хочу понять, в чем дело…
Макю уклончиво пожал плечами:
— Это объяснять нелегко. Я-то его понимаю, малыш… И многие художники поймут легко, но передать это понимание другому человеку почти невозможно. Если ты сам не был влюблен, не страдал из-за любви, как тебе объяснить, что такое любовь? Род безумия, правда? Вот такая любовь пришла к нашему другу. Это как бы любовь к чему-то, что еще не определилось, не рождено, а померещилось в безумном сне или великом прозрении, понимай как знаешь! Искра божьей мысли попала ему в душу и жжет ее. И он ничего уже, кроме этого жжения, не чувствует… Понял ли ты мое смутное объяснение?
— Кажется, понимаю, в чем тут суть…
— Когда такая искра от наковальни Юпитера попадает в душу, малыш, это, конечно, великое, редкое счастье, но оно почти всегда оборачивается для человека бедой. Избавь нас от этого милость господня! Но только благодаря этим искрам и может развиваться искусство! Кто-то их ловит, не дает погаснуть, потом они разгораются в большой огонь, и мастеровые вроде меня начинают возле него греть руки, приспосабливать для своих дел… Но чтобы огонь разгорелся, кто-то должен сгореть сам!
— А ты не пробовал сам гореть?
— Нет, малыш! — мотал головой Макю. — Две незамужние сестры! И ферма! И старики на ней еле-еле сводят концы с концами! Это все делает человека огнеупорным! Да я и не приближаюсь особенно к кузнице Юпитера. Пусть он кует себе свое, а я буду кропать свое! В жизни, малыш, есть место для всех и для всего! Жизнь огромна… И я совсем не завидую тем, кто бьется о скалы вместе с прибоем океана или выпрыгивает из воды в воздух… прямо к птицам… Нет, если тебе стало тесно или нехорошо, всегда ведь можно уйти в глубину… А там покой и простор!
Яша унес от него смутное сознание того, что услышал сегодня нечто поистине важное, хотя в точности еще не мог понять, в чем оно заключается.
