Возвращались на закате усталые и счастливые. Бледная луна уже взошла над лесом, а солнце все еще плыло над горизонтом. В заливе плескали веслами лодки, слышались то смех, то пение под гитару, из открытых дверей придорожных кабаков вырывались пьяные вопли сквозь громкую музыку. Столица погрузилась в мир волшебных белых ночей, зовущих к любви и хмелю, к доступности недоступного, к восхитительным падениям и ненужным победам…
Остановя пролетки, зашли в американский бар с цинковой стойкой пропустить рюмочку за удачный денек и в результате наклюкались, сидя на высоких стульях, обнимаясь и объясняясь друг другу в любви. Когда вышли, солнце уже зашло. На половине неба разливалась заря, а луна золотилась, как ломтик лимона на дне бокала.
— Черт возьми! — кричал пьяный Дранков. — Черт меня побери, если я не стану русским Патэ! Вот увидите! Василий Михайлович! Ты сомневаешься, что я это сделаю?
— Ничего я не сомневаюсь! — орал в ответ Крылов — Я тебе помогу! Пара пустяков! Патэ! Па-аду-ма-ешь!
Он задремал в пролетке, храпя во всю ивановскую. Разбудил его холодок. Он отер мокрые губы, вздохнул, надувая щеки, и в прояснившемся сознании, уже свободном от хмеля, вспомнился разговор Столыпина, подслушанный в парке. Это ведь именно в такие предутренние часы свершается… Кого-то ведут или влекут пустым мощеным двором, заталкивают в карету с решетками, везут куда-то, где угрюмый палач, дыша водкой и луком, наденет поверх осужденного черный мешок…
— Вот сейчас, именно сию минуту, вот сейчас… — повторил себе Крылов, пытаясь почувствовать то жуткое, леденящее душу, что должно происходить сейчас где-то. Но чувство приходило самое заурядное: горько и неприятно было во рту, хотелось пить, слегка пошумливало в ушах…
Чего спьяну не померещится…
Еще в прошлом столетии технологи установили, что алюминиевые сплавы с успехом могут заменять другие металлы, но лишь с начала XX века, когда найден был дешевый и быстрый способ добычи алюминия из бокситов с помощью электричества, спрос на этот легкий, ковкий, не поддающийся коррозии на открытом воздухе металл возрос до высшей степени. Самые крупные залежи бокситов оказались во Франции, самое дешевое электричество, почти даровое, ввиду многочисленных горных речек, получалось в Швейцарии, а самый большой спрос на алюминий шел из Германии, где из него делали даже дистанционные трубки артиллерийских снарядов. Так на немецкие деньги, вблизи французских каналов, по которым доставка бокситов обходилась в гроши, на швейцарских реках стали стремительно строиться электростанции. То, что крупнейшим потребителем алюминия оказывался немецкий генеральный штаб, не смущало французских горнопромышленников. Швейцарцам же на это и подавно было наплевать.
На строительство одной из таких электростанций и устроился работать Володя Заврагин. Электростанция строилась на французской территории, но, можно сказать, в двух шагах от Женевы. Компания, строившая гидроэлектростанцию, протянула оттуда рельсовый путь, и аккуратный женевский трамвайчик подвозил к стройке несколько сот швейцарских жителей, ищущих заработка. Работа была поденная, сдельная, кому что достанется. Сегодня Володя рыл землю, завтра вбивал сваи, а на следующий день таскал мешки с цементом, пропыливаясь им насквозь. Платили хорошо, можно было и не ездить каждодневно, но Володя понимал, что гидроэлектростанции строятся не каждый год, а эмигрантская жизнь длинная, бог весть когда она кончится. Пока можно, надо подрабатывать. Работы все меньше, а людей все больше, как сказал в трамвае случайный спутник — пожилой костлявый рабочий с тяжелыми, сильными руками, лежащими на коленях, как два рычага, — некогда мощная человеческая машина, увы, устаревшая в эпоху развивающейся техники.
Именно таким представлял себе Володя бессмертного Ника Лудда, идущего во главе рабочей толпы с молотом на плече — сокрушать проклятые станки, разбивать окаянные машины, отнимающие работу у честных людей.
Еще в пятом классе гимназии, услышав на уроке про движение луддистов в Англии, он как-то сразу, не раздумывая и не сомневаясь, проникся к ним сочувствием. Ни на мгновение не колеблясь, он понял: рабочие правы! Жаль только, что вместе с машинами они не переломали жирные шеи фабрикантов и приказчиков!.. Машины победили людей. Они пожирали человеческую жизнь, ломали, калечили, уродовали ее, лишали ее первоначального смысла, который, по его мнению, заключался в дружеской простоте и взаимопомощи, в неторопливом труде, дающем возможность жить каждому человеку без нужды и унижения. Машины, как утверждали некоторые писатели, несли с собой изобилие, но зачем человеку изобилие? Роскошь и комфорт не нужны, более того, они вредны, потому что они делают человека слабым, капризным, ничтожным существом, рабом вещей и привычек. Погоня за удовольствиями пожирает его время. Внешнее богатство ведет к духовному обнищанию, к убожеству, к пустоте…
