— А что случилось с «Годуновым»? — спросил Крылов, морща лоб и думая, как ему действовать дальше. Он твердо решил навязать себя Дранкову, так легко раздающему полусотенные.
— Да что! Снял Самозванца и боярские сцены, снял царский выход с артистом Адашевским, знаете его?
— Как же! Превосходнейший артист!
— Вот, превосходнейший! Не понравилось ему сниматься, отказался наотрез! А уже снят на выходах! Вот и стоп машина: ни туда ни сюда. Киноленту надо снимать быстро! Сняли бы быстро: в два-три дня, он бы не успел и закапризничать. А мы затянули! Вот и лежат ленты: без хвоста, без головы. «Борис Годунов», а Бориса-то и нет!
— Много? — деловито спросил Крылов. — Снято много ли?
— Аршин пятьсот, целый ролик будет… Истрачены деньги зря! Нет, пока не научимся снимать быстро…
— Позвольте, Александр Осипыч, — перебил Крылов, — а отчего же, помилуйте, вы не хотите продать эту ленту прокатным конторам?
— «Бориса Годунова» без Бориса? Кто же купит?
— Отчего же непременно «Борис»? Назовите ленту «Сценами из боярских времен» и предлагайте с богом. Господи! При нашем-то голоде на русскую тему! С руками оторвут! Будут себе крутить! Интересно же! А для сюжета какого-нибудь Глупышкина включат в программу. Что вам этот Борис так уж дался?
— Да… это мысль! — протянул Дранков, сразу же охватив все выгоды этого предложения. — Господин Крылов, я ваш должник!
— Э! Пара пустяков! — махнул рукой Крылов, вставая со стула: невыносимо слепила глаза вывеска. — Будем вместе работать — сочтемся, думаю. Не обидите!..
— Да ну, судя по всему, вас обидеть — себе дороже обойдется! — сказал Дранков, тоже вставая и подходя к нему. — За «Бориса» спасибо! Новое заглавие, новые надписи — это мы все сделаем!
— Пара пустяков!
— Да! Главное — идея, а уж сделать как-нибудь сделаем! Хочу с вами уже как с будущим сотрудником — этот вопрос мы, я думаю, решим положительно — поделиться еще одной своей идеей!
— Я весь внимание, как говорят немцы…
— Знаете, Василий Михайлович, — снизошел наконец Дранков до имени-отчества и даже ласково взял под толстый локоток, — я ведь тоже все это время мучительно размышлял, как мне покрыть дефицит, образовавшийся в связи с «Борисом», но не совсем в том направлении… Может быть, и к лучшему… Во-первых, это дало мне повод понять вас, что весьма ценно, а во-вторых, вот такая идея: снять хроникальную ленту о Петре Аркадьевиче Столыпине, о его, так сказать, частной жизни. Столыпин как великий государственный деятель известен всем. Я хочу показать России и миру Столыпина как отца и мужа, как простого русского человека, живущего такой же простой жизнью, как и все русские люди. Столыпина, гуляющего в саду, разговаривающего с садовником или конюхом, за чайным столом, в окружении близких, друзей эт цетера! Что вы на это скажете?
— Да что сказать? Это, конечно, интересно и трогательно… Ленту, я полагаю, можно было бы продать и за границей, не говоря уж про наши конторы… Но, должно быть, зверски трудно будет договориться! Ведь после того покушения в прошлом году…
— Я уже говорил с секретарем Петра Аркадьевича, — возразил Дранков. — Он так изволил сказать: сама по себе идея превосходная! Столыпин предпринимает гигантские усилия по оздоровлению русской жизни. Им задуманы грандиозные реформы. Разумеется, все то, что может в какой-то степени способствовать росту общественного доверия к нему, будет воспринято им как неоценимая поддержка тому делу, которому он служит…
«Те-те-те! А тебе после этого карт-бланш от правительства во всех твоих предприятиях! — быстренько сообразил Крылов. — Ловко придумано, молодчина!»
— Понимаю…
— Он попросил, разумеется, изложить на бумаге все эти соображения, чтобы показать их Петру Аркадьевичу. Я набросал черновичок, но, знаете, ум хорошо, а два лучше, посмотрите, а?
— Извольте, рад быть полезным! — ответил Василий Михайлович, на лету, как воробей муху, хватая жужжащую удачу.
У ворот новой дачи Столыпина (старая была взорвана террористами в прошлом году) пролетки задержала охрана. Они были предупреждены о приезде пяти человек на двух пролетках и о том, что при них будет аппаратура, но, видимо желая лишний раз доказать свое рвение, минут двадцать продержали, не впуская. Затем все же отворили ворота, разрешили въезжать.
