Секретарь, с которым Василий Михайлович уже дважды встречался, оговаривая все подробности касательно приезда и съемки, показал стол в саду, за которым Столыпин будет пить чай, и сообщил, что официальных лиц не будет, а к обеду приглашены только брат с супругой и близкий родственник Сазонов, известный деятель партии умеренно правых; потом они вместе с Василием Михайловичем и Дранковым прошлись по аллеям красивого парка, осмотрели розы и парники с дыньками, за которыми председатель совета министров будет лично ухаживать, позируя перед аппаратом. Условились, по солнцу глядя, что розами Столыпин будет заниматься сразу после завтрака, а дынями займется во второй половине дня. В обоих случаях он будет без сюртука, в жилетке и фартуке. Гулять по аллее будет перед обедом, держась справа от собеседника, чтобы лицо его все время было выгодно освещено. В конце прогулки к нему подбежит собака. Он ее погладит и приласкает.
Секретарь все это записал в книжечку. Дранков со своим братом Леонидом Осиповичем, помогавшим ему при съемке, отправился наставлять аппарат на дверь, из которой Столыпин выйдет к завтраку, а Василию Михайловичу секретарь предложил зайти с ним к буфетчику и выпить лимонаду со льдом. День обещал быть знойным.
Еще с первой встречи секретарь стал выражать откровенную симпатию Василию Михайловичу, как, впрочем, и многие из тех людей, с которыми ему приходилось встречаться на своем веку. Ведь и Цирхиладзев поначалу дружески улыбался, а злобиться начал, только когда проиграл тысячи полторы… С секретарем же возникла еще и какая-то странная интимность, которой Василий Михайлович уж никак ждать не мог от тертого петербургского молодца, вращающегося в высших государственных сферах. О государе он упоминал хотя почтительным тоном, но с чуть заметным прищуром глаз, с каким в былые времена обращались к Василию Михайловичу дамы, к нему расположенные. О положении в стране судил весьма вольно, в продолжении смут и волнений обвинял засилие бюрократически-полицейского аппарата, с которым, по его словам, Петр Аркадьевич ведет непрерывную, истощавшую силы борьбу, а общественность, не понимающая Петра Аркадьевича, поддерживает его дело не всегда…
После прекрасного лимонада, за сигарами в беседке, секретарь объяснил, что суть реформ, вводимых ныне, заключается в том, чтобы, сведя до минимума подавляющее влияние бюрократии, пробудить к деятельности дремлющие общественные силы, превратить крестьянство из класса землепользователей в класс землевладельцев, дать возможность держателям капиталов ускорить оборачиваемость денег, повысив тем самым золотой курс рубля, дать свободу инициативе, направив ее внимание на восток и север, с тем, чтобы эта инициатива непрерывно опиралась на растущие резервы рабочей силы, образующейся за счет вытесняемой из деревни бедноты, малоспособной к интенсивному ведению хозяйства…
— Вот как в Америке, например! — говорил секретарь, затягиваясь душистым дымком. — Но мы, русские, тяжеловаты на подъем! Средние классы стремятся на государственную службу, предпочитая жалованье иным доходам. А штаты везде раздуты, всюду формализм, путаница. Еще господин Щедрин писал: «В России одни чиновники, всюду чиновники, все чиновники!» А воз и поныне там!
Конечно, Василий Михайлович сразу догадался, что за откровенностью кроется тонкий расчет на то, что все услышанное будет им пересказываться и распространяться, расчет на его дружелюбный и компанейский характер. Но кто же что делает без расчета в наше расчетливое время? Если чужой расчет тебе лично вреда не приносит, а одно лишь удовольствие, на что тут сетовать?
— Вся беда в том, что народ русский наш невероятно консервативен! — с достоинством согласился Василий Михайлович.
— Ну конечно же!
— Взять хотя бы кинематограф… Европа уже десять лет занимается этим промыслом. Какого совершенства достигла, какие деньги наживают! А мы только-только начинаем… Поверите, я мозоли на языке натер, уговаривая наших скопидомов: займитесь! Вот оно, золото, лежит на виду! Не хотят рисковать!
— Государь, скажу вам по секрету, неодобрительно относится к кинематографу!.. Он даже так выразился однажды, что если, мол, в России вводить кинематограф, то надо прежде удвоить полицию. В каждом зало сажать городового…
— Го-су-да-арь? Да что вы говорите?
— Так мне сказывали, не знаю, правда ли… От Петра Аркадьевича я никогда ничего подобного не слышал. Скорее, напротив, он недавно сказал, что кинематограф может принести очень большую пользу русскому обществу… Но, простите, Василий Михайлович, как ни приятна мне ваша компания…
Столыпин к съемке отнесся по-деловому. Раз уж согласился позировать перед аппаратом, то счел, видимо, долгом посвятить этому делу и время, и внимание. При одном из проходов его в аппарате запуталась пленка. Дранков, смущенно лепеча, извинился и попросил пройти еще раз. Столыпин, ни слова не говоря, вернулся и прошел снова. И всякий раз после этого спрашивал: не надо ли повторить, умилив этим Дранкова до слез.
