— Подумать только: он меня спрашивает, не надо ли вам повторить? — говорил Дранков брату и Василию Михайловичу. — При таком высоком положении и такая простота в обращении! «Не надо ли повторить?»!
За обедом Столыпин много шутил, рассказывал смешное про закулисные интриги кадетов в Думе. А Дранков, установя аппарат, время от времени крутил ручку, снимал. Василий Михайлович морщился: ах, не то снимает, не тогда…
— Они решили себя переименовать. И теперь будут называться «Партией народной свободы», — посмеиваясь, говорил Столыпин. — Я знаю положительно, что они наверху у себя так решили. Что этим хотят сказать — непонятно… Их, видимо, слово «кадет» смущает.
— От этого слова им уже не избавиться, как бы они себя ни называли… — сказал Сазонов.
Брат Столыпина Алексей Аркадьевич обратился к нему с вопросом:
— Прости, пожалуйста, Петр, незадолго до роспуска Думы стали вдруг циркулировать слухи, что ты будто собираешься сформировать кадетский кабинет… Я понимаю, что это чепуха…
— Совершеннейшая!
— Но кто же распускал эти слухи?
— Да сами же они распускали! Милюков пришел к Коковцеву на прием и, хотя никто его об этом не спрашивал, положил ему на стол список: вот, мол, мы предлагаем в качестве министров нового правительства. Коковцев из любопытства согласился мне показать. Вот и все! А они уже на следующий день в кулуарах черт знает что наговорили.
— Наглецы!.. — сказал Алексей Аркадьевич.
— А как они себя охраняют, эти господа! — посмеиваясь, продолжал Столыпин. — Мы как-то послали курьера с письмом к Милюкову. Приходит тот — милейший, смирнейший человек, я его знаю, — на квартиру Милюкова: батюшки!
— Снимайте же! — шепнул Василий Михайлович Дранкову.
— В передней встречают его люди, вооруженные револьверами, курьер с перепугу взывает: «Господин Милюков! Господин Милюков! Я к вам с миром!» Ха-ха-ха!
— Ха-ха-ха! — рассмеялись за столом.
Вскоре после обеда на дачу неожиданно приехал товарищ министра внутренних дел Макаров. Секретарь был неприятно удивлен: об этом приезде заранее условлено не было. Столыпин тоже удивился, но не столь очевидно. Попросил ненадолго отложить съемку и прошел с Макаровым в парк.
Отсутствие затянулось. Дранков нервничал. И обед длился дольше, чем предполагалось, и расчет по солнцу оказался неверен. Тень уже подбиралась к парничкам с дынями. Дранков обратился к секретарю, но тот, сделав строгие глаза, возразил: как можно? Государственное дело, господа! Не могу-с! Вот разве вы, Василий Михайлович, попробуете!
— Удобно ли?
— Отчего же нет? Вы — человек, как прежде говаривали, партикулярный, вам все удобно…
Василий Михайлович направился в парк не без удовольствия. Его снедало любопытство: о чем толкует Столыпин со своим ближайшим помощником?
— Так что передайте им, чтобы исполнение приговоров ни в коем случае не откладывали! Промедление в этом вопросе создает ощущение слабости правительства. А этого допускать ни в коем случае нельзя. Мы для того и ввели полевые суды, чтобы они действовали без промедления. Нельзя ли как-нибудь повлиять на Рыльке, чтобы он не дрожал? Он медлит и тянет, а у публики складывается впечатление, что мы колеблемся… — говорил Столыпин, стоя спиной к подошедшему Крылову.
— Петр Аркадьевич… — сказал Макаров.
Столыпин обернулся.
— А! — сказал он. — Я вас задерживаю, господа?
Крылов ждал этого вопроса.
— Ни в коем случае, ваше высокопревосходительство! — почтительно сказал он. — Мы только хотели бы попросить, ежели вы, подобно Иисусу Навину, можете остановить солнце, то для этого сейчас самое время!
Столыпин усмехнулся:
— А так как я не Иисус Навин и солнце остановить не в моих силах, я должен идти?.. Не так ли?
Крылов почтительно поклонился.
Они быстро пошли по мягко похрустывающему гравию дорожки, обсаженной цветущей таволгой. Василий Михайлович шел сзади, навострив ушки.
— Я так и передам Рыльке: ваше мнение — никакого смягчения не будет!
— Смягчения не будет, а ожидание и колебания недопустимы! Мы исполнены решимости противостоять революции! И общество должно понимать это. А Рыльке хочет быть, подобно червонцу, любезен всем! Если он столь уж мягкосерд, зачем пошел в окружные военные прокуроры? Я поговорю о нем с государем непременно! Вам не кажется, что он просто-напросто кадет?
— Во всяком случае явно кадетского толка, Петр Аркадьевич!
— Кадет, кадет! А Поливанов не мог бы на него повлиять в смысле твердости? Скажите от меня Поливанову: пусть поговорит с ним серьезно! Преступники должны трепетать при слове «военно-полевой суд»! А ежели мы будем одной рукой подписывать приговор, а другой помилование, хороши мы будем! Нет, Рыльке — кадет! Это их тактика! И вашим, и нашим! Я скажу государю. Непременно!
Дранков был в восхищении от храбрости своего нового сотрудника. Улучая моменты, разводил руками и закатывал кверху глаза, показывая, как он потрясен.
«А-а! Оценил! — самодовольно думал Василий Михайлович, покручивая усы. — Погоди! Ты у меня еще не то запоешь!..»
Столыпин, подвязав фартук, терпеливо выдирал сорняки и рыхлил палочкой землю в парниках, пока тень не закрыла это место.
