Прождав с четверть часа, она осторожно подошла к окну только для того, чтобы увидеть, как Чинские садятся в автомобиль. Машина развернулась и поехала в сторону Людвикова.
– Уехал, – громко произнесла Марыся, и уже в следующее мгновение ей сделалось невыразимо тоскливо.
Только вечером, лежа в кровати, она попыталась все взвесить и пришла к выводу, что это еще ничего не значит. Даже если Лешек собирался зайти к ней, то, вполне возможно, не сделал этого лишь потому, что родители очень спешили, а он не хотел привлекать их внимание к знакомству с ней, поскольку такое знакомство наверняка не понравилось бы им. И она спокойно заснула.
Однако на следующий день, около полудня, она разволновалась, услышав знакомый шум мотора, который было слышно издалека. Но, к удивлению Марыси, рокот был ровный, мотор не сбрасывал оборотов. И в самом деле, мотоцикл с ревом пролетел через площадь, мелькнул в окне и понесся дальше.
«Может, еще вернется», – уговаривала она себя, понимая, что обманывается.
Теперь уже стало совершено ясно, что молодой человек о ней забыл, что у него нет ни малейшего желания снова ее увидеть.
«Вот, значит, как… – твердила она себе. – Ну и хорошо».
Но ничего хорошего не было. Она даже вышивать не могла. Руки дрожали. Марыся несколько раз больно уколола себе палец. И ни о чем другом думать не могла. Если он поехал по тракту, то ясно, что направлялся к семейству Зеновичей. Это были очень богатые люди, у которых имелось две дочери на выданье. А имя молодого Чинского давно уже связывали с одной из них. Тогда сколько же правды было в той сплетне о дочери барона из Велькопольского воеводства?
«Господи, в конце концов, – с горечью подумала Марыся, – какая же мне разница? Пусть женится на ком хочет. Желаю ему найти самую красивую и самую подходящую жену. Но как же отвратительно с его стороны, что он не заглянул ко мне хоть на пару слов. Я же не укушу его. И ничего от него не хочу».
Возвращался Чинский около семи вечера. Двери лавочки (конечно же, совершенно случайно) были открыты, а Марыся (тоже абсолютно случайно) стояла на пороге.
Он проехал рядом. И даже не повернул голову. Даже не посмотрел в ее сторону.
«Может, так и лучше, – утешала себя Марыся. – Госпожа Шкопкова права, я не должна морочить себе голову мечтами о нем».
В тот же вечер начальник местного почтового отделения пан Собек был приятно удивлен. Он встретил Марысю, когда она возвращалась домой, и предложил ей прогуляться вместе до Трех груш, а она вдруг сразу же согласилась. В этом не было бы ничего удивительного, если б речь шла о любой другой девушке в Радолишках. Собек смело мог отнести себя к числу мужчин, пользующихся успехом у прекрасного пола. Он был молод, привлекателен, занимал государственный пост и имел виды на успешную карьеру, поскольку все знали, что его дядя – важная фигура в окружной дирекции. А кроме того, молодой человек еще и мастерски играл на мандолине – чудесном инструменте, инкрустированном перламутром, с которым вне службы никогда не расставался.
Эта самая мандолина, как и прочие вышеперечисленные достоинства пана Собека, действовали весьма притягательно на молодых девиц. На всех, ну, почти на всех, за одним крайне огорчительным для пана Собека исключением: Марыся, которая, правда, всегда была с ним вежлива и приветлива, никогда не проявляла желания сделать их знакомство более близким и неизменно отказывалась пойти с ним на каток, на прогулку или на танцы.
Если бы пан Собек принадлежал к числу молодых людей с большими амбициями, то давно отстал бы от Марыси. Но он был парнем добродушным и одновременно стойким, капризничать обыкновения не имел, отсутствием терпения не страдал, а поскольку отличался еще и постоянством в своих увлечениях, то время от времени повторял свои предложения.
И вот в тот день он убедился, что выбрал разумную тактику.
Они шли рядом по дорожке, известной всем молодым и старым жителям Радолишек, шли к Трем грушам по той самой дороге, где когда-то старики, а теперь молодые люди неизменно ходили парами; аптекарша злобно называла ее Коровьим променадом, поскольку и в самом деле по ней же и коров на пастбище гоняли.
Из окон дома приходского священника эта дорожка была видна как на ладони, а потому ксендз, заботившийся о моральном облике своих прихожан, мог с довольно большой точностью определить, сколько свадеб он благословит в следующем году и какие из пар станут счастливыми молодоженами. Достаточно было заметить, что тот или иной молодой человек зачастил на променад с одной и той же девушкой. В разговорах это называлось «он с ней ходит» и, в свою очередь, воспринималось как объявление о предстоящей свадьбе или по меньшей мере как надежное свидетельство любви. Почему его видели именно в хождении, а не в стоянии, сидении или любом другом действии человека, в Радолишках никто не задумывался. И уж наверняка об этом не вспоминал во время своей первой прогулки с Марысей до Трех груш пан Собек.
