В будние дни магазин закрывали только после семи. В помещении его было невыносимо жарко. Недавно посаженные на площади молодые деревца почти не давали тени, стены нагревались так, что все табачные изделия надо было на день относить в подвал, чтобы они не рассохлись и не рассыпались мелкой крошкой. Зато по вечерам Марыся спешила закрыть лавку и, прежде чем вернуться домой, еще бежала на Жвирувку. Это была мелкая речонка, которую летом курица могла перейти вброд, не замочив перьев, но в двух местах, перед шоссе и за костелом, речка разливалась двумя большими и достаточно глубокими прудами. Перед шоссе купались мужчины, а за костелом – женщины, в основном молодые девушки.
После купания оставалось еще довольно времени, чтобы помочь госпоже Шкопковой по хозяйству, а потом засесть за книжку. В приходской библиотеке Марыся уже давно все книжки перечитала, как и те, что были в небольшой библиотеке при местной школе. Но иногда ей удавалось взять у кого-нибудь из немногочисленной интеллигенции городка роман или томик стихов. Ей вечно не хватало чтения. Многие книги девушка знала чуть ли не наизусть, среди них даже две на французском и одну на немецком; последнюю перечитывала чаще других, чтобы не забывать язык.
Старый потертый том стихов Мюссе на французском был собственностью бывшего ксендза. И именно он был у Марыси в руках, когда однажды в лавку вошел постоянный и милый гость – знахарь с мельницы.
– А что это вы читаете? – поинтересовался он.
– Это поэзия, очень красивая поэзия… Стихи. Но на французском.
– На французском?..
– Да, дядюшка. Их написал Мюссе.
Знахарь повернул книжку к себе, склонился над ней, и Марысе показалось, что он пробует читать. Его губы едва заметно двигались, но вскоре он выпрямился.
Он был бледен, а глаза его точно помутнели.
– Что с тобой, дядюшка? – слегка напуганная, удивленно спросила Марыся.
– Ничего, ничего… – Он потряс головой и сжал виски.
– Сядь, дядя. – Девушка выбежала из-за прилавка и пододвинула ему стул. – Сегодня страшная жара, вот тебе и стало плохо.
– Да нет, успокойся, деточка. Уже все прошло.
– Ну и слава богу. А то я перепугалась… А что касается книжки, то ты только послушай, какой это красивый язык. Я думаю, его можно и не знать совсем, а все равно почувствуешь его красоту, особенно в стихах.
Она перевернула несколько страниц и начала читать. Если б она хоть на мгновение оторвала глаза от книги, то сразу бы поняла, что с Антонием Косибой происходит что-то неладное. Но ведь она читала прежде всего для себя самой. Наслаждалась плавностью и звонкостью строф, легким ритмом и трогательным содержанием – описанием чувств поэта, оплакивающего отчаяние двух сердец, неумолимо разлученных слепым капризом судьбы и пылающих слабеющим огоньком тоски и надежды, ставшей единственным смыслом и сутью их существования.
Она закончила и подняла голову. И увидела, что знахарь смотрит прямо на нее каким-то отсутствующим взглядом.
– Что с вами? – Марыся вскочила.
И тогда она услышала, как он слово в слово повторил последнюю строфу. Она не могла ошибиться, хотя говорил он каким-то хриплым шепотом и очень тихо.
– Вы… вы… – начала было она, но он, точно стараясь что-то вспомнить, прервал ее:
– Да… слепой каприз судьбы. Как дерево, вырванное с корнями… Что же это… что же это…
Он встал и пошатнулся.
– Боже мой! Дядюшка! Дядюшка! – вскрикнула она.
– Голова кружится, – сказал Антоний, тяжело дыша. – Кружится так, будто я сейчас с ума сойду… Что это за кони там скачут?.. Зачем же это я пришел… А… за табаком… Скажи-ка мне что-нибудь, девочка… Говори со мной…
Она скорее интуитивно почувствовала, чем поняла, о чем он просит. И начала быстро рассказывать, что прибыла повозка из Пясков, что это, наверное, госпожа Херманович приехала за покупками или заказать службу за душу умершего мужа, ведь она каждый месяц заказывает такую службу, что…
Она болтала обо всем, что ей только в голову приходило и все время сжимала в руках большие огрубевшие ладони знахаря.
Он мало-помалу успокаивался. Теперь он уже сидел, но по-прежнему тяжело дышал. Она принесла ему стакан воды, и он жадно выпил ее. Потом девушка сбегала в подвальчик за табаком и упаковала покупку. Поскольку приближался уже седьмой час, она решила, что не отпустит его одного.
– Дядюшка, вы посидите еще с четверть часа, а потом я закрою магазин и провожу вас немного. Хорошо?
– Да зачем это, деточка, я сам пойду.
– А мне и так пройтись хочется.
– Ладно, – вяло согласился он.
– А может, вы закурите?.. Я сверну папироску.
– Можно и покурить, – кивнул он.
Они уже шли вдоль шоссе, когда Антоний постепенно стал приходить в себя.
– Бывают у меня такие приступы, – сказал он. – Верно, в мозгу что-то. Правда, уже давно, очень давно не повторялось.
– Ну, даст бог, больше и не повторится, – ласково улыбнулась Марыся. – Это, наверное, от солнца.
Он покачал головой.
– Нет, дорогая моя. Это не от солнца.
– Тогда от чего же?
Он долго молчал, наконец вздохнул тяжело:
– Сам не знаю.
И прибавил после паузы:
