Она гладила девушку по спине, гладила мокрое от слез лицо и руки, пока Марыся наконец не успокоилась. Когда обе женщины вместе пришли в кухню, обо всем происшествии разговоров больше не было.
Но, несмотря на это, несмотря на теплое отношение и заботы, которыми вся семья мельника окружила Марысю, ее чувствительная совесть, раз пробудившись, уже не давала ей покоя. Ее неустанно терзали мысли о том, что она стала обузой для этих людей, что пользуется их добротой, не имея возможности чем-то отблагодарить за нее. Она много раз предлагала свою помощь по хозяйству, но женщин тут было достаточно, и ни одна не позволила ей помочь себе.
Поэтому Марыся продолжала мучительно думать о том, куда бы ей пристроиться, и все яснее понимала, насколько она беспомощна. А чтобы куда-то уехать без гроша в кармане, и речи быть не могло. Оставалась только слабая надежда, что госпожа Шкопкова возьмет ее обратно к себе.
Незадолго до Рождества Марыся наконец выбралась в городок. Она вышла из дома довольно поздно, чтобы не появляться в Радолишках днем. Не хотела попадаться людям на глаза.
Поэтому, когда она оказалась перед домиком госпожи Шкопковой, уже смеркалось.
А тут как раз появилась и сама хозяйка.
– О, Марыся! – с деланной сердечностью поприветствовала она девушку и впустила ее в дом. – Как ты себя чувствуешь, дорогое дитя?
Марыся поцеловала ей руку.
– Спасибо вам, теперь уже совсем хорошо, но ведь чуть не умерла.
– Да, да… Надо бы зажечь лампу…
– Сейчас зажгу. – Марыся бросилась было, чтобы услужить хозяйке, но Шкопкова сама взяла спички.
– Нет, оставь. У себя в доме уж позволь мне самой, – с явным нажимом произнесла Шкопкова. – А я знаю, что чуть не умерла. Что ж, это по твоей собственной вине. Я свой долг исполнила. И предупреждала тебя, что ничего хорошего из этого не выйдет. Не послушалась ты старой Шкопковой. Да… так вот… Ты, верно, за вещами пришла?
– За вещами, – подтвердила Марыся и отвернулась, чтобы скрыть слезы.
– Можешь их забрать. Не надорвешься. Я уж давно все уложила и собиралась отослать на мельницу. Да все не было оказии.
Они обе помолчали.
– Ну и как тебе там живется? – спросила Шкопкова, копаясь в комоде.
– Так себе.
– Ну, ты, наверное, и не жалеешь, что там, у них, оказалась.
– Я бы хотела, чтоб все было, как прежде, – пробормотала Марыся.
– Да и я бы хотела, – согласилась Шкопкова, опять с явным нажимом. – Что ж поделаешь, если ты выбрала другой путь. Ты предпочла и смерть, и позор на свою голову навлечь, а на мою – стыд… Твоя мать, наверное, в гробу перевернулась… Я ж была на кладбище в день поминовения, и лампадку на могиле зажгла, и венок из бессмертников туда снесла, чтоб ее, бедняжку, утешить. Что ж, говорю, госпожа Окшина, дорогая моя, не вините меня, потому как не раз, и даже не десять, дочке вашей повторяла… Только ведь молодость не верит опыту старших. Так что помолитесь там, чтоб ваша дочь опомнилась… Ну и я помолилась, чтоб ты нашла себе лучших опекунов, чем я… Вот оно как.
У Марыси по щекам заструились слезы.
– Пожалуйста, послушайте, клянусь, я ничего дурного не сделала, чем угодно клянусь!
– Дитя мое, я хотела бы тебе верить. Только чем тут моя вера поможет? Все видели, как ты ходила с тем вертопрахом, которого милосердный Господь по своей милости еще не покарал. Все знают, что он тебя чуть не убил, а потом бросил… И если ты хочешь моего совета послушать, то я тебе так скажу: уезжай отсюда как можно дальше, к людям, которые тебя не знают, а в следующий раз сторонись таких донжуанов и безумцев. А чтоб тебе было на что ехать и чтоб ты меня не вспоминала с таким же тяжелым сердцем, как я тебя, в своей корзинке ты найдешь пару злотых… Для начала тебе хватит. Лучше всего отправляйся в Варшаву. Там зайди к какому-нибудь ксендзу и попроси совета. В большом городе работу найти легче.
Шкопкова вытерла нос и добавила:
– Я все обдумала и решила, что тебе так будет лучше всего. Только, наверное, снова все напрасно. Ты моего совета не послушаешь.
Марыся схватила ее за руку и поцеловала.
– Я все так и сделаю. Спасибо вам, спасибо… Я никогда не забуду…
– Ну, тогда иди, дитя мое, с богом. И пусть тебя Пресвятая Дева благословит и хранит.
Она обняла Марысю на прощание, а затем, проводив ее за порог, крикнула вдогонку:
– И напиши мне как-нибудь!
– Напишу.
Соломенная корзина была не тяжелой, убогое ее содержимое тоже, но руки у Марыси постоянно немели, и приходилось все чаще менять их.
Пару дней назад мороз полегчал, а теперь пошел снег, его огромные хлопья опускались медленно, лениво, но так густо, что в нескольких шагах уже ничего нельзя было рассмотреть. К счастью, высокие деревья, росшие по обе стороны тракта, не позволяли сбиться с пути. И если Марыся шла все медленнее, то не из страха заблудиться и потерять дорогу. Ее одолевало столько мыслей, столько противоречивых чувств волновало ее сердце. Она признавала, что ее бывшая опекунша была совершенно права. Ей и в самом деле стоило куда-нибудь уехать, причем как можно дальше, хоть и в Варшаву. Теперь у нее есть деньги на дорогу, и каждый день промедления был бы лишен смысла…
