Когда наступило молочное зимнее утро, Варя увидела, что свет в их комнату проникает через половину окна. Другая половина принадлежала уже другим. Комната была узкая и длинная. И головокружительно высокая, как глубокий колодец. Далеко под потолком была еще одна половинка окна. На потолке нарисованы очень красивые люди. Двое. Половину платья женщины не было видно. Две птицы смотрели в разные стороны. Но их тоже не было видно полностью. Только по грудки.
…Кондрат устроился на завод. Это оттуда ему дали эту комнату. Каждое утро он уходил и поздно вечером возвращался. Шел пешком. Изредка везло, и кто-нибудь подбрасывал его. Но только до поворота на усадьбу. А там еще верста…
Ульяна стала замечать, что очень устает. С ней была мамина икона, и она часто молила ее простить ей грехи и дать сил побольше. Она как-то спросила Кондрата, как он думает: есть ли здесь ИХ церковь? Кондрат хмыкнул. «Есть. Только обыкновенная. Хочешь – сходи». Ульяна испугалась. «Они ж и крестятся не так!»
«Да какая разница, как крестится?!» – был ответ Кондрата. Ульяна в ужасе смотрела на него. Только теперь она увидела, за кого замуж пошла. Она вспомнила мать. Долго молилась перед своей иконой. Но чувствовала – нет ей прощения. Потому что молчала икона.
«Да что ты, Кондратушка?»
«Я теперь пролетариат. Гегемон.»
«Ге… Кто?»
Ульяна заболела. Сильный жар мучил ее две недели. В бреду она все пыталась вспомнить, кто же теперь ее муж? Ге… ге…
Кондрат уж думал, помрет она. Но Ульяна поднялась. Правда, жар с тех пор часто возвращался, особенно к вечеру, и на щеках часто вспыхивали и гасли красные пятна. Она родила в этом доме сына. Но мальчик быстро умер. Ульяна так убивалась, так убивалась по нему. И не окрестила его. Как же он там теперь? И где его было крестить?
Ульяна как-то позвала к себе Варю и попросила помолиться вместе.
Но Варя как-то неловко улыбнулась и убежала. Она отказалась молиться с матерью… Ульяна плакала. «Доченька! Моя добрая девочка».
Если бы Варя могла словами объяснить, то сказала бы, что теперь какими-то смешными и нелепыми казались ей простые слова деревенской молитвы. Их Дом был слишком велик и прекрасен, наивные слова веры звучали бы в нем, как детская считалочка в устах седого господина. Так представлялось Варе. Эти домашние молитвы прочно связывались у нее с теплой печкой, вонючими тулупами на ней, с котом, с запахом квашеной капусты и теста… Да и отец сказал, что глупости это…
…Ульяна теперь часто плакала.
Хирела она день ото дня душевной мукой. Пусто ей было в мире. Не к кому душой прислониться. И икона молчала.
…Ульяна ушла до следующей зимы. Туберкулез убил ее. Через три месяца после смерти сына. Она угасала тихо, но все умоляла Кондрата вернуться домой, в деревню «Добрую». Верила, что вылечат ее родные леса. Кондрат угрюмо молчал и хмурился.
А перед самым концом сказала со всей страстью, которая еще осталась в сердце:
– Уезжайте, уезжайте отсюда! Уезжайте!!!
– Глупая баба, – ворчал Кондрат. – Это барские хоромы!
Все звали усадьбу Вахрушинским домом. Варя повторяла за всеми, но не понимала, что это значит. Дом стоял на берегу реки, к которой шел сначала пологий, а в конце – крутой спуск. Двухвековые липы, огромные, необозримые, казавшиеся Варе сказочными великанами, составляли графский парк. Это место так и звали. Графский парк. И была в нем одна лиственница. Воистину чудовищных размеров. Усадьба была в виде буквы «П». Верхушкой этой буквы дом был обращен к реке. Фасад же и два флигеля смотрели на дорогу.
…Через год после смерти Ульяны Кондрат привел в дом другую женщину. Варя поняла, что женщина эта очень больная. Она почти не ходила. Все лежала на кровати. Кондрат сам все делал. И по дому, и на заводе. Да Варя ему помогала. Ей исполнилось всего-навсего восемь лет.
Особенно страшно болела мачеха три дня в месяц. Она лежала в кровати, вся заливаясь кровью, а Варя целыми днями бегала стирать все ее белье и простыни к реке. Очень больная мачеха. Бывало бредет Варя с корзиной белья, а по лицу слезы сами бегут. «О чем только думал отец, когда ее в дом приводил?!» Ведь все ей, Варе приходится за ней убирать. И соседки все ее жалели. Только головами качали, но Варя знала – жалеют они ее. Лучше бы себя пожалели. Тетя Зина – калека с детства, на обе ноги хромает и косая на пол лица, у тети Клавы мужа топором зарубили. Здесь же, в Вахрушинском Доме. Ее тоже хотели убить, но дела черного не доделали. Врачи ее спасли. Пластину в голову вставили. Жуть!
Молодой Кондрат веселый, заводной был. Песни пел, на балалайке играл, а как плясал!
