Лед давно ушел с реки. Пригревало весеннее солнце. Но Варе все равно было холодно: она вечно мерзла. Сидя на пригорке, она смотрела в мертвые окна полуразрушенного здания рядом с усадьбой. Что это было? Конюшни? Кухня? При одной мысли о кухне засосало в животе. Кто говорит – тиатр. Что такое? И вдруг Варя услышала истошный крик:
– Варя! Варька!!!!
Крик был со стороны реки, от самой воды. Она вскочила и бросилась вниз. Вокруг – бурьян, крапива, репейник выше роста человека. Весь графский парк зарос. Варя вся окрапивилась, летела напролом. Тонет Витька, что ли? Его голос. Она узнала. Бежала шибко, да упала, споткнувшись, выбравшись из бурьяна. Колено расшибла. Когда доковыляла вниз, увидела Витьку, размахивающего какой-то тряпкой на палке, как флагом. Когда пригляделась, забыла всякую боль в колене. Бросилась. Стала ловить лоскут. А Витька ржет, удочку к небу от нее тянет. Играет, дразнит. Варя чуть не разревелась сызнова. Отцову гимнастерку выловил!
Кондрат ее еще потом долго, много лет носил…
Их главный дом в Москве был весь красно-белый, похожий на сказочный дом-леденец братьев Гримм или старинный русский терем, с белоснежными вензелями над каждым прихотливым изгибом фасада. И у кого-то еще язык поворачивается называть этот стиль псевдорусским!..Замоскворечье. Дом-терем неожиданно выныривал из-за деревьев на Садовом. Все вокруг – вплоть до набережной Москвы-реки, вместе с Отводным каналом – все была их земля. Но Вера больше всего любила маленький внутренний садик. Они еще звали его французским. Ничей посторонний взор не мог проникнуть сюда. И тишина. Весь дом и внутри и снаружи – над входом и окнами – был украшен арками, напоминающими купола церквей, только вытянутые вверх, потолки – тоже купольные, как в русских царских палатах. А уж роспись. Вера могла часами всматриваться в ее узоры, представляя себе то чей-то профиль, то голову домового, то просто лабиринты, в которых она, потерянная, блуждала, ища выхода… Зеленое по красному. Узоры переплетенной сказочной травы…
Чаще всего они сидели в просторной детской. Собственно, детьми они себя уже давно не чувствовали, даже Вера. Но так уж привыкли называть эту огромную комнату. Рядом была столовая и гостиная. С помощью современного приспособления еда в столовую подавалась прямо снизу, из кухни. В гостиной стоял рояль и удобные кресла, обитые красным бархатом, с витыми ножками и головками ангелов. Половиной отца был кабинет и библиотека. Туда им ходу не было. Лишь иногда, в виде поощрения или прибывая в хорошем расположении духа после очередного приобретения для своей коллекции, отец звал их туда, чтобы показать новую картину, веер, или пуанты балерины, или фотографию актрисы, подписанную ей собственноручно. И тогда Вера с трепетом обозревала огромный, выгнутый, как лук, стол, просторное деревянное отцовское кресло, портрет балерины в полный рост, фигурку танцующей Павловой из бронзы, эскизы к декорациям Поленова, Врубеля, Бакста, Головина. Потом все те сокровища, которым не нашлось места в кабинете, отправлялись вниз, на первый этаж, где хранилась остальная часть коллекции.
Всегда с собой отец носил только бумажник – просто четырехугольник из светлой кожи. Но он был не совсем обычный. Однажды шутки ради все актеры – гости его дома – расписались на этом бумажнике, который столь часто открывался для них, для театра, для всего, что с ним связано…
Уже став взрослой, Вера часто думала, что отец пытался схватить то, что поймать невозможно – сиюминутность актерской игры, ее мгновенную смерть, поворот головы актрисы, ее глубокий и томный взгляд, душу умирающего лебедя…
Когда началась ВОЙНА, Варе было уже двадцать шесть, а Кондрату – пятьдесят пять лет. Она все еще была не замужем и работала на том же заводе, что и отец. Монотонно проверяла качество одной-единственной детали для швейной машинки – шпульки.
Завод переоборудовали для военных целей, а отца забрали в солдаты.
И началась для Вари тяжелая и голодная жизнь. Еще голоднее, чем раньше. Перед войной они, правда, немного вздохнули. Даже ковер купили на стенку (крашеное одеяло с оленями).
Теперь Варя одна возвращалась в Дом, поднималась по мраморным ступеням на второй этаж и забивалась в высокий холодный стакан своей комнаты. Она смотрела на оленей и думала, как там отец, и не отнести ли ковер на блошиный рынок и не выручить ли за него хлеба. Или яиц. Как яиц хотелось! Варя вспомнила, как когда-то в детстве дед раздавил их в своих валенках. И ей стало тоскливо. А вдруг еще хуже будет? Нет, погодить с ковром надо. Пойти, нарыть турнепса, что ли? Он сладенький.
Отец умирал. Дети поняли это по лицу матери, и потому, что приходил священник и долго беседовал с отцом. Была весна. Москва-река уже не была столь мутной, а французский дворик начал одеваться нежной зеленью.
Коллекция отца давно заполонила весь дом: подвалы, библиотеку, гостиную, детскую, даже столовую. Он часто говорил, что его коллекция выживает его из дома.
Он позвал детей. Они встали полукругом: Анна, Сергей, Лена, Нина, Вера. Он строго наказал им:
