В один из дней мачеха вдруг исчезла. Как испарилась. Кондрат, хмурясь, сказал Варе, что она умерла. Варя, стыдно сказать, обрадовалась и вздохнула с облегчением. Да и не удивилась она ничуть. Куда более странно, что мачеха смогла прожить столько, если каждый месяц из нее выходило столько крови! Варя так и думала: «У нее крови не осталась. Вся вытекла». Мачеха даже как-то приснилась ей. Бледная, страшная. Мама не снилась никогда. Вообще, Варе за всю жизнь приснилось всего сна два-три. Да и те – только в детстве. Она никогда их не помнила. Кроме этого. Став взрослой, Варя вообще забыла, что значит видеть сны.
Потом Кондрат себе еще женщину нашел, ходил к ней сам. Потом – к другой… но так и не прикаялся, не прирос ни к кому.
…Спуск к речке от Вахрушинского дома. Две девочки бегут вниз. Вера и Елена. Вере всего восемь. Это она кружилась в вальсе под музыку Ланнера. Лена старше сестры лет на шесть. Вниз, вниз, все быстрее и быстрее. Вот-вот ноги не выдержат огромных прыжков – и тогда кубарем с горы… Едва сумели остановится… Смех, визг. Лена первым делом скинула туфли и опустила ноги в воду, сидя на свежесрубленных мостках. Дерево такое чистое, гладкое, резные белясины, поверх их – перила… На них оперлась Вера. И затихла, залюбовавшись рекой… Лето. Утро. Последние розовые облачка отражаются в теплой воде… И вдруг – бах! Лена скинула ее в воду. Облачка разбежались кругами. Вера, барахтаясь, кричала, что отцу пожалуется:
– И он тебя как Нинку накажет!
– Ах, это из-за тебя Нинка в чулане?! Ах, так!
И Лена повернулась, чтобы уйти.
– Стой! Лена! Вытащи меня! – взмолилась младшая. – Я замерзла!
– Ладно уж! – Лена вернулась. – Только чур! Отцу сама признаешься. – Обещаешь?!
– Обещаю.
Лена протянула сестре руку.
Варя, вытянув руку к ледяной воде, полоскала белье. Пальцы у нее стали совсем красными и уже давно ничего не чувствовали. По реке плыл лед.
На коленях Варя стояла на тех самых мостках, с которых сестры Вахрушины спускались купаться. Только резных белясин уже не было – пошли кому-то на дрова. Они были грубо выломаны, и на их месте зияли дыры. Сами мостки почернели от дождей и снегов. Сгнили кое-где.
Наконец, последняя вещь. Отцова гимнастерка. Строго говоря, гимнастерка эта была не его. Так, выменял у кого-то на блошином рынке. Но отец ею дорожил. И это Варя знала.
Вдруг – как за рукав водяной дернул – выхватило течение из помертвевших пальцев темно-зеленый лоскут. И сразу на дно пошел. Камнем. Варя сама чуть в ледяную воду не свалилась. Мостки подгнили.
Ох, Варя ревела. Ох, ревела. Как домой дошла – не помнила. Все слезы застили. Соседи на нее во все глаза глядели. «Вот девка горемычная!» Варя и не помнила, как к ней все соседский мальчишка Витька с вопросом приставал: «Варь, а Варь, что случилось-то?»
…Сбившееся горячее дыхание. Брусчатые камни садовой дорожки летят навстречу выбрасываемым вперед ножкам. Они выпрыгивают из-под длинной струящейся юбки, похожей на перевернутый цветок лилии. Витая ограда. Цветник. Любимый. Мамин. Какой он огромный! А какие у него глаза огромные! Как он смотрел-то! Там, в театре, на сцене нашей…
Над домом видны липы, что сажал еще граф Федор Андреевич Толстой. Дом только что отделан заново.
Вася быстро открыл дверь. Улыбается. Мраморные ступеньки. Теперь поворот. Широкая высокая лестница на второй этаж. Не упасть! Какие у него глаза!
В нишах вдоль лестницы мраморная Афина смотрит на стоящего напротив Аполлона. Миртовые деревца в кадках вдоль лестницы. Какие они милые! Все вокруг – просто чудо!
Колонны желтого с прожилками и голубого мрамора. Прямо Венский дворец! Нет, там акустика лучше. Ну, неважно. Второй этаж. Танцевальная зала. Потолок с росписью. Кто, интересно, эти люди? Дамы в кринолинах. Умора. Балкон. Чудо. Свежий воздух. Балкон огромный. Надо будет папеньку попросить на нем танцы нам устроить! Какой вид на нашу речку!
Разгоряченная Анна облокотилась о мраморные перила. Внизу мирно текла река, тихо шумели липы, цвела душная, сладкая мальва, и только со стороны здания домашнего театра доносился смех и говор…
– Анна!
Она обернулась.
– Лена!
– Ты почему здесь, а не со всеми?
– Сбежала… Не могу больше…
– У тебя глаза горят! Анна! Ты влюбилась?! Опять!
– Ленка! Прекрати! Ты представь: в этой зале танцевала сама Закревская с Пушкиным! Ведь это ей он посвятил: «Счастлив, кто избран своенравно…»
– И ты вообразила себя Закревской? – Лена фыркнула.
– Ты противная! Неужели ты не можешь думать хоть о чем-нибудь, кроме хозяйства, конюшни и выгодных продаж! Вся в отца! Ты только посмотри на этот закат, Лена! Я люблю этот закат! Сегодня… И еще десять тысяч таких же закатов на этом балконе! Я всех люблю… и лес, и речку… Давай решим: каждый тысячный закат – праздник! И чтоб непременно – самый красивый! Чтобы танцы! Художника пригласим! Пусть нарисует закат…
Анна смотрела в небо с тем глупым и счастливым выражением, которое бывает только в юности и только тогда, когда мы знаем: на нас никто не смотрит…
