Сейчас на потрескавшейся коре тридцатиметровой лиственницы в три обхвата вульгарной масляной краской красного цвета намалеван инвентарный номер. Историческое наследие. На графских липах – тоже. Метрах в десяти от лиственницы странный провал. Словно кто-то наступил огромной пятиметровой ступней и ушел в землю метра на три. Говорят, это место провалилось очень, очень давно. И что-то тут было. Но что?
Флигель отстроили заново. В соответствии со старыми чертежами. Все должно быть натурально. Когда аж в семидесятых годах расселяли стаканы-коммуналки, все вдруг рухнуло. Все перекрытия, пол первого и второго этажа провалились в подвал. Пол, по которому ходил Пушкин. Так весь этот исторический строительный мусор там и оставили. Там он и есть до сих пор. Потом сделали все заново – совершенно по-старому. Только почему-то какой-то нерадивый, но старательный строитель догадался сделать поддерживающие балки железными, и, когда идут дожди, они явственно проступают на потолке под штукатуркой. В зале, где, видимо, у хозяев были танцы, и где Пушкин отпускал комплименты Закревской, теперь висят их огромные портреты. Друг напротив друга.
Закревская в бальном платье, а Пушкин в окружении желтых осенних листьев. Камины теперь декоративные. Обломки настоящих – в подвале. Зато с балкона открывается все такой же чудесный вид на заметно обмелевшую, помутневшую реку и графский парк. Недалеко от провала растет неизвестно откуда взявшаяся здесь душная, сладкая мальва…
Третьего своего сына Варя очень любила. Хоть и жалела, что дочка не родилась. Ох, жалела. Очень ей дочку хотелось. Сына назвала Александром, Сашенькой.
Васька-то исчез, когда ему было лет двадцать. Больше старшего сына Варя никогда не видела. Сказала ей соседка, что, вроде, видели его. Года через три. Бандюк-бандюком. И это все.
Их как раз выселяли из Дома, когда она Сашеньку родила. Успел он увидеть Дом своими ничего еще не понимающими глазками. Дали квартиру в микрорайонах. На девятом этаже. Из всех окон видны окна соседних домов…
…Сашенька уж и из армии вернулся. Одна радость. Женился. Ох, гуляли! Гармошки, пляски… Народ повеселился. Он остался у невесты. Квартира в доме напротив. Своя, без родителей.
И вдруг Сашенька вернулся. Странный какой-то. И непьяный вроде. Сказал, что жена прогнала.
Оказалось, у него дефект был. Член маленький.
Жена сказала: «Уходи. Иди к матери».
Он и пришел. «Что ж ты меня, мать, такого родила?»
А она что? Она – ничего. Она ж не виновата ни в чем. Картошку ему жарила. Позвала – не отвечает. В комнате – нету. Глянула, выбежала на открытую лоджию, – а он внизу уже лежит. На земле.
Выбросился в сторону ее, любимой, дома.
И она видела его. Белого, мертвого.
Похоронили. Она тоже хоронила. Гроба не было. Денег неоткуда матери взять. В простыню завернули.
А жена его нашла себе потом мужика – бугая здоровенного. Приходила с ним к Варе. Ягоды приносила. Из сада.
Вера всю жизнь хранила отцов бумажник. И сыну своему отдала. Сын передал его своему сыну.
Он, правнук Вахрушина, живет в глухом городишке во Владимирской области. Управляет местной самодеятельностью. Видать, в крови у него это.
Теперь знаменитый бумажник лежит на столе его прадеда, в музее, рядом со статуэткой Павловой и пресс-папье какого-то актера. И на нем даже можно различить подпись Комиссаржевской.
Я снова в нем. В Доме. Казенщина. Шторы-маркизы на окнах. Пыльные. За версту видно. Стенды с народными поделками. Прямо при входе, в главном холле, где встречают гостей. «Всероссийская выставка. Мастер – золотые руки». «Наша гордость». И тут же приколот вышитый рушник, кружевной воротничок и кружевная салфетка. Расписные доски для нарезки хлеба и колбасы. Маленькие казенные настенные часы. Скользкий плиточный пол. С кошмарным кухонным рисунком. Протертые ковровые дорожки приколоты к паркету с помощью кнопок-гвоздей. На мраморной лестнице – две пустые ниши.
Сиротство.
Старушка Варя сразу же забыла, что рассказала мне свою жизнь только что. И начала по новой. И как она гордится, что жила в Вахрушинском, в чужом доме… И как жаль, что у нее не родилось дочки… И «слава Богу, хоть сама пока жива…»
Снова я сижу здесь и смотрю в старинные окна. Когда-то они были кому-то родными. Родными окнами родного дома. Теперь же все гости здесь, как и служащие – чужие люди. Они служат на зарплату, выплачиваемую администрацией города. Зачем они тут сидят? Просто сидят. Чтобы жизнь прошла.
Всем бывшим владельцам усадьбы посвящена всего одна комната. В ней легко уместилось все, что от них осталось: несколько фотографий, круглый стол, парочка стульев и рояль.
