Сердце начинает трепыхаться быстрее каждый раз. Вдруг выйдет он? Пройдет быстро мимо ее двери. Такой подтянутый, интеллигент до кончиков ногтей. В сером благородном костюме. Он и не думает, что она здесь. Стоит, не дышит. Откроет свою дверь и исчезнет за ней. Там у него жена – шлюндра драная… и маленькая дочка. Ах… и тут ей захотелось сказать матом, как она привыкла… Да таким загнуть… Никогда у нее детей не было. Да и откуда им взяться? И фраера такого – в хахалях. Как не похож на ее Славку! А что Славка? Три отсидки. Какой с него красавец? Вон, черный весь. Щуплый, да кривой, как горбыль. Вспомнила и свои ходки. Страшно захотелось выпить. Страшно. Прям невмоготу. Пошла, хлебнула изрядный глоток. Чуть не подавилась, потому что поняла: пропустила его. Хлопнула дверь. Походку его почти не слышно. Так аккуратно ходит. Все, прошел. Теперь только банку осталось приставить к стене: слушать, о чем говорить будут. Страсть, как тоже это любила. И разговор у них такой чинный. Она ему: «что кушать будешь?» А он: «а что есть, Лизончик?» Ее Славка даже Ташкой не кличет, как раньше бывало. Никак. Так вот. Начнет сосед этой курице рассказывать, как у него там, в институте, дела… кто увольняется… кого командируют… куда ветер дует. Да и то можно слушать – пока Славка с работы не вернулся. Работа у него страшная. На кабельном. Говорят, облучение там. Да что их жизнь… нужна кому? Если б не кабельный завод, не видать бы им этих однокомнатных хором. Долго вообще никуда не брали. Только и выжили, что вместе держались. Они даже своим уже не нужны: стары для дел… Хлебнула еще. Эх, Славка обидится. Скажет, все вылакала. Стало немного легче. «Столичная», за четыре двенадцать. На картофельном спирту. До получки – десятка осталась. Прям одной красненькой бумажкой, с портретом Ильича.
Чего б она только не отдала, чтоб хоть глазком посмотреть, как соседи живут. Их квартира представлялась ей чем-то вроде пещеры Али-Бабы из восточной сказки.
Как она томилась… почти год, пока они уезжали. А сколько коробок перли из-за границы! Она даже Славки не стеснялась – у глазка стояла. Богатые.
Потом – еще на год уезжали, еще и еще. Почти четыре года не видела его. Вот горе.
А уж таскали! Ковры, картины, книги… Снова ковры. А какие сапоги были на курице этой! А золото! У нее глаз наметанный, профессиональный. Дорогие мульки.
Ладно, х… с ними. Вышла на балкон. Это она тоже любила. Кошка под ноги попалась. Отшвырнула ногой. Вот тварь бестолковая. Кличешь-кличешь: кис-кис! Пофигу. Зато белая, как снег.
Любила стоять на балконе. Смутно думала: он может увидеть. Балконы-то слитно сделаны, только перемычка между ними. Правда, соседский балкон – деревом обшит, а ее в том самом виде, в котором при въезде был. Смотрела вдаль. Это тоже нравилось. Потому что видно далеко. Микрорайон новый. И дом их – новенький, чистенький, как зэк после бани… На самом краю города. Поля вдали – золотистые от пшеницы. Детством веет. Далеким, как чужая жизнь… Дома деревеньки, кладбище вдали и разрушенная церковь… Девятый этаж. Чердак.
Кошка вспрыгнула на перила. Чинно двинула вдоль. И как не боится? А ну, свалится? Безмозглая тварь. И даже завидно. Ходит ведь и на их балкон… Видит, небось, что за окном. Она тоже однажды видела. Вот с тех пор она и захотела интеллигентика этого. У них тогда мебель по-другому стояла. Диван справа, а стенка – слева. Небось, и передвинули потом… Она с балкона к ним заглянула. Это еще до заграницы их было. Бедно жили. Занавесок – и тех не было. Трахались они. Смотрела, пока Лизкина морда из-за него не высунулась. Как завизжит, дура!
– Натуля! Иди кушать!
– Не хочу!
Мама усадила девочку на колени.
– Мама, а кто я? – задала привычный вопрос.
– Ромашечка.
– А еще?
– Незабудка.
– А еще?
– Звездочка.
– А еще?
– Идем кушать.
– Не-е-ет! А еще?! Мам, скажи: василечек…
– Василечек.
Девочка очень любила, когда мама звала ее «Василечек». Ее самый любимый цветок. Потому что синий. И потому что в полях золотистой пшеницы вокруг их микрорайона васильки – словно синие чьи-то глазки… Она любила собирать их. А потом, с этим букетиком, они долго-долго шли с папой. Она держалась за его указательный палец. Быстрые шаги. Едва успевала. Пока не вырастал, будто из-под земли, огромный серебристый памятник. В самое небо высотой. Папа говорил: «Это – погибшие в бою курсанты». Натуля клала свои василечки под их исполинские стальные ноги. И они с папой шли обратно…
Девочка любила ездить в лифте. Мощный гул, будто воет страшный волшебник. Но папа рядом. С ним она смелая. Он ласково поддевает ее носик. Она – его. Игра такая. Кто незаметнее, легче ударит…
Мама устала ее качать на коленке.
– Вон, смотри, кошка белая, по нашему балкону снова гуляет. Сейчас весь твой ужин съест.
– Правда? Вот здорово.
