Девочка с опаской смотрела на кошку. Соседская. И сразу вспомнила это слово, когда-то сказанное мамой затаенным шепотом… И так пронзившее непонятным ужасом. Ужасом – потому что непонятное… «Тюремщики». Она теперь всегда помнила, что там, вот за этой стеной – живут тюремщики. Что означает это слово, Талечка не знала. Только чувствовала: плохое что-то, страшное. Содрогалась внутренней дрожью. Мама велела никогда дверь им не открывать. Да разве б она смогла! Умерла бы от страха.
Когда Наташе исполнилось восемь, их семья окончательно вернулась на Родину. Осталось в прошлом ласковое солнце чужой страны. Здравствуй, зима! Никто не мог понять, какими удивительными казались ей падающие снежинки. Она ловила их на рукав своей чудесной шубки. Из гладкого искусственного меха с пушистой белой оторочкой подола, рукавов и воротника. Ни у кого такой не было. И не могло быть. Она чувствовала себя в ней не то сказочной снегурочкой, не то Гердой, отправившейся на поиски Кая… Снежинки были все разные. А какой восторг объял ее, когда она впервые наступила мыском сапога на тонкую корочку льда, замерзшую за ночь! Трещинки – как паутина. А иней на траве? Просто чудо. Тончайшее кружево. Тронешь пальцами – исчезает. А лед – скользкий! Можно кататься! Если видишь это с раннего детства – не понимаешь, не замечаешь… А ей – все впервой.
Ее окружало много красивых вещей. Тех, что родители привезли из заграницы. Дорогие книги, коллекция минералов, ковры, вазы, подсвечники, зеркала, немецкий фарфор…
Да, никогда теперь Славка не зовет ее по имени. Прошли те времена. «Ах, Наташа, ах, невеста, ты прости, что мне сегодня стало грустно…» Песня такая была. Эх, кошка вон, стерва, колбасу за два двадцать – не ест… Славка ест. Х… с ним. Все равно ничего в магазине больше не было. Кроме икры заморской – баклажанной. Интересно, что сегодня Лизка готовит? Припала к глазку. Дух – аж в коридоре стоит. Сглотнула слюну. Х… с ней. Они такие бедные – хлеба нет у них… поэтому икру приходится мазать прям на колбасу…
«Х… с ним!» – было ее любимое выражение. Очень в жизни помогает, знаете ли. Когда особенно до печенок жизнь достанет, она делала так: поднимала правую руку высоко вверх над головой, а потом бросала вниз, говоря громко: «Х… с ним!!!» Очень помогает, знаете ли. Будто лавина с плеч. Свобода. «Х… с ним!» – и нет проблем. «Х… с ним!» – и прощение, и прощание. Отпустить и забыть.
Был май. Скоро школе конец. В дневнике напишут: «Переведена в седьмой класс». Нежное тепло. А в коридоре общем тусклая лампочка горит. Сиротская. Да и то – только они ставят. Соседи – никогда. Натуля сидела на ящике для картошки. Портфель – рядом. Ключи забыла. Сколько ждать? До вечера, когда родители с работы придут. Уроки что ль сделать? Прям на ящике. Вскользь посмотрела на соседскую дверь. Неприятное что-то. В глазок смотрят? Тюремщики.
Она боялась их, как прокаженных. Причем обоих.
Он – маленький, сильно сутулый. Глазки злые, запавшие. Собранное глубокими морщинами, будто рытвинами, смуглое лицо. Жесткий взгляд исподлобья. Будто не рот у него, нос, лоб, как у всех, а борозды вспаханной земли. Пахнет от него ужасно. Перегаром и самыми крепкими папиросами. Иногда их запах тянет через розетку в их квартиру. Он не здоровается. Зыркнет глазами – и мимо. Жуть.
Она – рыхлая стареющая тетка. В вечном вытянутом халате. Волосы седые, неряшливо выкрашенные в какой-то мерзкий оранжевый цвет. Глаза – голубые. Лживые. Будто масло в них налито. Чуть навыкате. У нее странные ресницы. Короткие, но сильно загнутые вверх, словно накрученные. Голос приторный. Говорят, воровка была.
Натуля боялась их. Его – за зверский взгляд. Нож в спину воткнет – не успеешь пикнуть. Ее – за фальшивый елей в глазах. Ведьма. Вдруг сглазит?
И сидишь тут на ящике, под прицелом глазка…
А вчера? Что они вытворяли! Она напугалась страшно. Мама тоже в лице изменилась. Думали: милицию вызвать? Ор стоял неимоверный. Что-то билось, бутылки вроде. Или тарелки. Визг. «Помогите!» Думали, убьет он ее. Или она его. Мат был слышен через бетонные стены. Мама велела Натуле уйти в другую комнату. Телевизор все равно невозможно было смотреть. Мама сказала, что они, наверное, пьяные. «Это ужасно».
Они, вообще-то, часто пили и скандалили. Но вчера – из ряда вон…
Иногда, когда Натуля была в хорошем настроении, она сравнивала их, про себя, конечно, молча, со старой Лисой-Алисой и драным Котом-Базилио из «Золотого ключика». Очень уж были похожи…
Вдруг дверь соседней квартиры открылась. Натуля вздрогнула всем телом. Сердце сразу забилось где-то в горле. На пороге стояла она, соседка-воровка, «Лиса-Алиса».
– Что сидишь? – спросила.
Натуля едва выдохнула:
– Ключ…
– А… У вас там балкон открыт. Хочешь – лезь.
Натуля почему-то сразу кивнула. Не хотела она лезть. Девятый этаж. Внизу – пропасть. Но почему-то кивнула.
– Пойдем. Да не бойся. Я те стул подставлю.
