Их ни в малейшей мере не манили новые горизонты, и, относительно рано освободившись от родительской опеки — мать с отцом, не особенно старые, скончались вскоре друг за другом, — ни один из братьев и не помышлял о женитьбе, тем более — о потомстве. Во всяком случае, сами они никогда ни о чем подобном не заговаривали, и, что еще удивительнее, в округе эту тему тоже никто никогда не обсуждал. Братьев иногда путали, что их забавляло; считали близнецами, тогда как один был старше второго на пятнадцать месяцев; одним словом, среди местных они слыли чудаками, каких нынче уже мало где встретишь, к тому же чудаками, не понимающими своего счастья, которое заключалось в том, что судьба послала им работящих и надежных племянника и племянницу — опору в старости и достойных наследников. К выходкам грубоватой и непредсказуемой Николь все относились с юмором. Да где бы они оказались, два чванливых братца, не будь рядом Николь, как никто умеющей управляться со стариками, что со своими, что с чужими, успевающей объездить всю коммуну — два часа здесь, два часа там, — деловитой, опытной, не ведающей устали Николь? В доме престарелых, вот где! В Риоме, Алланше или в Конда! Сидели бы взаперти, чисто отмытые, как пустые скорлупки, и пялились в стену, поджидая, когда придут санитары с тарелкой супа.
Что до Поля, то его считали славным парнем и добряком, а уж то, что не лодырь, это точно, да к тому же не дурак, нет, не дурак, пооборотистей каких других, вот ведь сумел настоять на своем, всех переупрямил, все сделал по-своему — дядьки побрыкались-побрыкались да и сдались. Поль единолично распоряжался всем хозяйством Фридьера, сам принимал важные решения, сам выбирал, у кого что покупать, и сам торговался, никого не спросясь, менял технику и обновлял поголовье стада, а на дядькины негодующие вопли не обращал внимания — пусть себе вопят, сделать-то все равно ничего не могут и помешать ему больше не в силах. Время было на его стороне, работало на него, и его это устраивало; под добродушной внешностью в нем таилось несгибаемое упорство; его, желторотого, притащили во Фридьер семнадцатилетним, чуть ли не со школьной скамьи, не дав даже толком доучиться на курсах механиков, да не одного, а в компании с младшей сестрой — обиженной на весь мир и диковатой Николь, — и он принял новую жизнь как данность. Никто не помешает ему превратить эти земли — пятьдесят три гектара, добрая четверть которых приходилась на изрезанные склоны холмов, едва пригодные для овечьих пастбищ, — в свое процветающее королевство. Он костьми ляжет, чтобы добиться своего, он пустит здесь корни; он не собирается шляться по свету, выпрашивая себе подачки; зачем они ему, если у него теперь есть свой кусок мира — неказистый и требующий неустанного труда, каждодневного, изматывающего труда, от которого ломит все тело и за которым незаметно проходит жизнь.
Мягкость Поля и его снисходительное добродушие могли ввести в заблуждение разве что кого-нибудь совсем уж наивного. На самом деле он был кровь от крови и плоть от плоти своих дядек, той же несгибаемой породы, с тем же внутренним стержнем. Хотя, как человек своего времени и в отличие от предшественников, должен был намного теснее общаться с банками и уважать законы экономики, допуская в свои заповедные владения деятелей сельскохозяйственной политики с их дотациями и предписаниями, которым, как известно, дай только палец — они руку отхватят по локоть. Однако Поль — не столько по сознательному выбору, сколько по природной склонности — не возмущался попусту и не тратил силы на бесконечные горькие жалобы.
Что его действительно угнетало, что грызло его изнутри, так это сознание того, что у него нет и уже никогда не будет ребенка — сына или дочери, родного существа, наследника, того, кто продолжит все то, что начал он. Дело закрыто, как выражаются телекомментаторы и обозреватели уголовной хроники, и папка под заголовком «Фридьер» отправлена в архив. Мучительное желание создать семью, продлить себя в потомстве не давало ему покоя; в мечтах он видел, как у них в доме живет и растет ребенок, играет во дворе, хохочет, капризничает, потом взрослеет и уезжает, чтобы однажды вернуться. Поль чувствовал, что смог бы отлично показать и объяснить ему, что нужно делать, чтобы не захирело хозяйство, смог бы обучить его своему ремеслу, как ни крути, самому важному на земле, извечному, тому, с которого и начался человек. Это горячее стремление, не находя себе выхода, давило на него, не ослабевая, своей гнетущей тщетностью до тех пор, пока ему не стукнуло сорок. Затем настало нечто вроде облегчения — почему, по каким неведомым причинам, он и сам не знал. Но он сложил оружие, примирился с неизбежным и отныне на дядькины нотации и ядовитые замечания сестры отвечал только небрежным пожатием плеч. Его судьба навек связана с Фридьером, а там будь что будет. И вообще, ничего страшного не произошло. И не произойдет, потому что он избежит одинокой старости. Он найдет себе женщину — станет искать и найдет.
