На многочасовом обратном пути, в шумном тепле машины, Поль снова и снова возвращался мыслью к их встрече в Невере, слишком короткой встрече, всего-то несколько часов; пожалуй, он слишком много говорил, зато она почти ничего не рассказала, так, совсем чуть-чуть, про сына, про мать, про трудности с работой. Теперь надо какое-то время подождать, а потом снова встретиться в январе, может быть, на два дня — он предложил это, хотя знал, что уехать из Фридьера на целых два дня будет непросто, из-за скотины; ну, пусть не полных два дня, а так: вечер, ночь и утро следующего дня. Больше он ничего не добавил, потому что было произнесено слово «ночь»; она тоже промолчала. Ни один из них не проронил ни слова, но оба понимали: эта ночь им нужна, без нее не обойтись. Ну хорошо, договоримся, решили они, выберем подходящий день, созвонимся — в субботу или как-нибудь вечером на будущей неделе. Только позже до Поля вдруг дошло — он поразился, что раньше об этом не подумал, — что в следующий раз, если, конечно, он будет, этот следующий раз, ему надо будет поподробнее рассказать Анетте о Фридьере, чтобы она начала себе его представлять, тогда как ему самому совершенно незачем интересоваться Байолем. Как раз наоборот — Байоль должен быть забыт, вычеркнут из жизни, оставлен далеко позади. Разумеется, они немного о нем поговорят, покажут друг другу фотографии — они пообещали друг другу привезти фотографии, буквально несколько штук, три-четыре, не целый альбом, конечно. Но Полю незачем было знакомиться с Байолем. Он не вызывал в нем никакого любопытства. И он не собирался устраивать Анетте допрос. Зачем им вообще вспоминать про Байоль? Эта страница перевернута, и лучше о ней забыть.
В поезде, вернее, во всех трех поездах — от Невера до Парижа, от Парижа до Лилля и от Лилля до Байоля — Анетта, вжавшись в полосатое кресло, спала мертвецким сном; окончательно проснувшись, уже на севере, она глянула за окно, где утренний рассвет доедал остатки ночи, и поняла, что ей снились руки Поля, за эти несколько часов ставшие родными и желанными.
Поль выписывал «Монтань». Газету ближе к полудню приносил почтальон, и она начинала кочевать от одного обитателя дома к другому, следуя раз и навсегда заведенному и освященному привычкой протоколу. Старший из дядьев читал ее перед обедом; его интересовали местные новости, но главным образом сообщения о похоронах, которые и становились главной темой застольной беседы и комментариев, более или менее пространных в зависимости от того, где проживал покойный или покойная — в кантоне, в коммуне, в городке или в самой деревне. Если умирал кто-нибудь из знакомых, это означало, что ему будет оказана честь личного присутствия на погребении, чаще всего в лице старшего дядьки, иногда в сопровождении Николь; Поль с младшим дядькой не питали пристрастия к траурным мероприятиям и соглашались выползти из дома, только если кончина не имела ничего общего с естественной или если речь шла о ближайшем соседе. Так, двадцатидвухлетний сын Видалей из Сулажа, которого раздавило новым трактором, перевернувшимся на склоне холма, хотя и он, и его отец сотни раз проезжали там раньше без всяких приключений, собрал на одной скамье в церкви всю четверку из Фридьера, где они и сидели рядком, уложив руки на колени и безуспешно пытаясь сглотнуть застрявший в горле ком, потрясенные ужасом случившегося.
