Во Фридьере она тихими зимними днями подолгу вспоминала свои безнадежные метания и тошнотворную покорность, с какой позволяла себя мучить. Она уже сама недоумевала, что же такое в двадцать лет толкнуло ее к Дидье с его безумной семейкой, беспрестанными скандалами и ничем не объяснимой злобой. Нет, она не лгала Полю — просто не распространялась о том, что хотела забыть как страшный сон. В Поле, в отличие от Дидье, не было и следа страсти к разрушению, скорее, он являл собой нечто прямо противоположное. Заглядывая вперед, строя планы, не жалея ни времени, ни сил, он у себя во Фридьере собирал и склеивал вместе разные кусочки и фрагменты, чтобы из них получился дом. Слово «дом» вообще было у него одним из самых любимых, он часто употреблял его, говоря о семьях, все еще гордившихся своими фермами, разбросанными по Фридьеру, Жаладису, Фужери и дальше, на плоскогорьях, вплотную подступающих к буковым лесам.
Анетта прекрасно понимала его молчаливое возмущение, когда Николь в его присутствии с упоением издевалась над каким-нибудь известным в округе забулдыгой, который, набравшись под завязку в кафе Сент-Амандена или Люгарда, кое-как забирался на свой велосипед с мотором, а потом долго не мог сообразить, в какой стороне находится холодный и пустой дом, где никто его не ждет. Среди местных считалось хорошим тоном смеяться над такими вот старыми одинокими холостяками, да еще удивляться их выносливости; действительно, проведя ночь в канаве, утром они с кряхтеньем поднимались и, пошатываясь, брели к своему запущенному коровнику, в котором мычали недоенные коровы. Если кто и вызывал жалость в таких, как Николь, то только скотина, если, конечно, у этих несчастных оставалась какая-то скотина, обычно семь-восемь старых коров да выводок тощих курей. Никто не знал, на что жили эти одинокие мужчины, наверное, проедали родительские заначки. Если Николь случалось столкнуться с кем-нибудь из них в бакалейной лавке Люгарда, она обязательно докладывала, что именно они покупали: хлеб (несколько буханок), молочный шоколад, сардины в банках и макароны.
Николь ликовала, ибо это доказывало, что мужчины без женщин не способны ни на что: питаются всухомятку, ходят грязные и нечесаные, одним словом, без благотворного женского влияния превращаются в дикарей. Дядьки с ней не спорили, но и не поддакивали; как знать, может быть, они тоже задавались вопросом, в кого превратились бы без племянника с племянницей, которыми их осчастливила давным-давно уехавшая отсюда младшая сестра; наверное, понимали, что одинокая старость и для них не обернулась бы ничем хорошим; единственное, в чем они были уверены, — это в том, что никогда не стали бы предметом насмешек и пересудов, поскольку слишком мало общались с соседями и были равнодушны к вину.
Со дня первой встречи в Невере, когда Анетта внимала льющемуся из Поля словесному потоку, но в особенности с тех пор, как она открыла для себя Фридьер — крошечный поселок с дюжиной неказистых домов, приткнувшихся к склону холма, она поняла — и ей для этого не понадобились никакие слова, — что Поль решил обзавестись женщиной и выбрал ее, несмотря даже на Эрика, а может, и благодаря Эрику, чтобы не поддаться одуряющему одиночеству, сжигавшему изнутри здешних мужчин. Поль и сам принадлежал к их числу, он знал их молодыми, торопящимися жить, а потом наблюдал, как постепенно, все чаще прикладываясь к бутылке, они уже к порогу пятидесятилетия теряли человеческий облик, даже те из них, самые везучие, кто продолжал жить с матерью, постаревшей, но не утратившей властности, обстирывавшей весь дом и готовившей еду, — матерью, которой было суждено остаться без ухода, когда окончательно обветшает тело, давшее жизнь сыну, ни на что полезное без нее не способному.
Анетта часто думала, что Дидье прекрасно вписался бы в кружок этих потрепанных мужчин, стал бы у них вожаком, они признали бы в нем своего и преклонились бы перед ним как перед самым никчемным и самым трескучим шалопаем. Анетте приходилось себя принуждать, насильно разрушая в памяти устоявшиеся образы, перечеркивая их и стараясь от них избавиться. Она никому не расскажет — зачем? — ни о пребывании в наркологической клинике, ни о неоднократном направлении на принудительное лечение, ни о тюрьме, ни о первом аресте и отсидке в камере предварительного заключения в Бапоме, за которой последовали все новые и новые, в других местах, так что вскоре она потеряла им счет.
Что до Эрика, то он и раньше-то не особенно распространялся об отце, а теперь, переехав во Фридьер, вообще словно забыл о нем. Она могла только догадываться, какие мысли бродили у него в голове все эти годы, когда он ходил в школу и общался с другими детьми и их родителями, которые отлично знали, чей именно он сын, и были в курсе всех связанных с Дидье скандальных историй. Он изобрел собственную линию защиты и сделался невидимкой. Ни разу, ни в детском саду, ни в начальной школе ни одна воспитательница и ни одна учительница не вызывали к себе Анетту, чтобы пожаловаться на плохое поведение или шалости ее сына.
