Его считали робким, ничем не выдающимся, малообщительным ребенком, хотя он хорошо учился, никогда никому не грубил, а в старшей группе детсада самоотверженно ухаживал за хомяком из «живого уголка» — жирным туповатым существом, покрытым рыжей шерсткой, найденным одним октябрьским утром в их крошечном дворике. Дети дали ему кличку Лулу и первые дни не отходили от него, осыпая бестолковыми и шумными заботами. Но хомяк оказался совсем не игривым, вел себя злобно и даже агрессивно, и в конце концов все потеряли к нему интерес — все, кроме Эрика, который на протяжении нескольких месяцев утром и вечером, не пропустив ни дня, приносил зверьку корм, полученный в столовой, менял воду и чистил просторную клетку, выданную сторожихой, безутешно скорбевшей о своем скончавшемся попугае. Неожиданная смерть Лулу, которого однажды майским утром обнаружили неподвижно лежащим на подстилке, потрясла Эрика, словно лишившегося смысла жизни; впрочем, он не позволил себе заплакать при других детях и только спросил воспитательницу, что нужно сделать с тельцем. Лулу похоронили всей группой в пакете из синей шелковистой бумаги, склеенном при помощи большого количества липкой ленты воспитательницей, которой не терпелось поскорее спрятать с глаз долой маленький трупик. Опустить пакет в ямку, выкопанную в заднем углу лужайки, доверили Эрику, что он и сделал, неестественно спокойный и как будто смущенный. Уже дома, за полдником, он сказал бабушке, что Лулу был совсем твердый — он почувствовал это через бумагу, — и он жалеет, что ему не разрешили посмотреть на него в последний раз и проверить, закрыты ли у него глаза. Гораздо больше Анетта любила вспоминать другую историю, один из редчайших случаев, когда Эрик отличился в школе; правда, при нем она никогда о ней не заговаривала, потому что сын немедленно заливался краской, тряс головой и надолго замыкался в себе, словно ему было невыносимо даже думать о том времени, совсем недавнем, когда он был еще маленький.
В последнем классе начальной школы, в конце учебного года, учитель велел детям ответить на вопрос, что бы они хотели делать в жизни. Ответ должен был состоять всего из двух слов, причем обязательно начинаться с глагола «делать». Эрик своим аккуратным круглым почерком написал: «Делать счастливыми». Не больше и не меньше. Вся школа потом долго и с удовольствием обсуждала этот замечательный ответ; Анетта с матерью преисполнились гордости и даже немного успокоились; судя по всему, несмотря на ужасный отцовский пример, в душе их не склонного к болтовне мальчика остались нетронутыми такие чувства, как мягкость и доверие к людям. Полю эта история очень понравилась; да и парень ему нравился: он не шумел, не требовал к себе повышенного внимания, зато — и Лола служила тому живым подтверждением — умел ладить с животными.
Первой же обязанностью, возложенной на Анетту, стала закупка продуктов. Грузовичок папаши Леммэ приезжал дважды в неделю в девять утра, самое позднее в пять минут десятого, и останавливался в конце дороги, где к этому времени уже собиралась небольшая толпа: немой вдовец Жермен, престарелая мамаша Дюваль с тремя дочками, тощими как жердь, — это из местных; летом здесь также появлялись приезжие, в последние годы все более многочисленные, шумно выражавшие свое недовольство тем, что приходится тащиться в такую даль, да еще ни свет ни заря. Грузовик привозил хлеб и кое-что из бакалеи. Папаша Леммэ, сурового, почти аскетичного вида старик в безупречно чистом халате, разумеется, был в курсе — словоохотливые кумушки не дремали — и нисколько не удивился, обнаружив однажды в июльский вторник новую покупательницу с зеленой крупноячеистой сеткой в руках; ему уже доложили, что это невестка, вернее, как бы невестка, Николь. Сама Николь, отправляясь с утра пораньше с обходом по своим подопечным старикам, взяла привычку забегать в лавку и вываливать ворох свежих новостей — к несказанному удовольствию мадам Леммэ, завзятой сплетницы, все сорок лет брака тяжко страдавшей от сдержанности мужа, из которого, как она жаловалась, и слова не вытянешь.
