Ах да, забыл сказать, на сутки раньше обычно прибывали те, кто мог себе позволить купить портключ... либо же родственники или домовики доставляли учеников к воротам школы. Так не приходилось целый день трястись в поезде, приезжать усталым, а с утра отправляться на занятия. (Что мешало пустить Хогвартс-экспресс в ночной рейс и прицепить спальные вагоны, я не понимал, но, очевидно, это тоже было данью традиции.) Конечно, так поступали далеко не все, но многие, особенно слизеринцы. Намного хуже приходилось магглорожденным, особенно тем, кто жил вроде бы и не очень далеко от Хогвартса, но, чтобы добраться до школы, вынужден был сперва отправляться в Лондон, а уже оттуда проделывать утомительный путь на школьном экспрессе...
Вечером, еще до ужина я отправился побродить по полупустому пока замку. Впрочем, он и в разгар семестра был не так чтобы многолюден.
Люди на портретах дремали или негромко разговаривали, сновали по углам тени, доспехи в углах похрапывали или негромко полязгивали, будто тоже переговаривались. Иногда проплывало задумчивое привидение, и если бы не эти жемчужно-белые тени, я мог бы вообразить, что вернулся домой...
Послышался непонятный звук, и я поспешил скрыться в нише, укрытой густой тенью. Правил я не нарушал - отбоя еще не было, просто мне не хотелось встречаться с кем-либо.
Дверь какого-то класса приоткрылась и снова закрылась, но я никого не увидел. Зато почувствовал движение воздуха и услышал шаги и сопение, когда мимо меня кто-то прошел быстрым шагом. Это точно был не полтергейст Пивз, тот по полу не шлёпает.
Тут дверь открылась снова, и из класса вышел Дамблдор. Он посмотрел по сторонам, кивнул каким-то своим мыслям и удалился в противоположном направлении.
Каюсь, я любопытен. С каким это невидимкой директор встречался в заброшенном классе? А что помещение именно заброшено, я убедился, едва приоткрыв дверь — тут громоздились старые парты, целые и сломанные, еще какой-то хлам... Сам не знаю, что я рассчитывал тут обнаружить, уж не начертанную же кровью пентаграмму и погасшие черные свечи! Однако все-таки не удержался, вошел... и, похоже, не прогадал.
К дальней стене было прислонено огромное, чуть ли не под потолок высотой зеркало в вычурной золотой раме, на львиных лапах. В отличие от прочих предметов обстановки, пыльным оно не выглядело, а темное стекло так и манило заглянуть в него.
Я многое читал о злонравных зеркалах; почти все книги учили не доверять им и не злоупотреблять магией отражений без веской на то причины. Даже маленькие переговорные зеркальца могут быть опасны, что уж говорить о такой громадине, древней даже с виду! Неизвестно, что за чары на этом зеркале, что можно увидеть в его глубине...
Надо ли говорить, что я снова не удержался?
Правда, я был настороже, готовый в любой момент убраться подальше, но... все равно оказался не готов к тому, что увидел в отражении.
Да, зеркало отражало меня, но не только. Я был уверен, что в классе больше нет ни единой живой души, но... В зеркале виден был я — высокий худощавый подросток, а еще... Еще там был мой отец. Не такой, как на колдографии в его комнате, нет, уже совсем взрослый, каким он был бы сейчас.
Он улыбался и смотрел на меня — не мое отражение, а меня самого, - с гордостью. Одна рука его лежала на моем плече (я даже прикоснулся к нему, чтобы убедиться — никто не стоит позади меня), другой он ласково обнимал маму, светящуюся от счастья. А рядом стояли бабушка и дедушка, тоже гордые и счастливые, и дядя там был, вовсе не седой и рано состарившийся после Азкабана, а лишь чуть старше папы с виду, как и должно было быть... со своим крестником, кстати. И еще, и еще люди... Я узнавал прабабушек и прадедушек, дядьев и тетушек — Блэки были многочисленным родом!
«Были», - вспомнил я. Из наследников рода остались только дядя и я. Но дядя выжжен с родового гобелена, и даже если у него будут дети, первенство все равно у меня, пусть мой отец и младший из братьев. Это у магглов такие вещи еще можно оспорить, а у волшебников... решает магия.
Я присмотрелся внимательнее. Да, папа выглядел очень гордым мною и моими успехами, надо полагать. И еще... самодовольным.
Вот оно. Ни на одной из колдографий у него не было такого выражения лица, он всегда был очень сдержан, и даже если улыбался, в общем-то, искренне, взгляд оставался серьезным. И я не мог представить, чтобы он вот так обнял маму не наедине: это было неприлично, в конце концов, даже при родственниках!
И бабушка не стала бы нежно улыбаться дяде, выходки которого стоили ей многих седых волос. Она любила его по-своему, конечно, но вряд ли бы ласково поцеловала в щеку. Она и меня-то никогда так не целовала...
Про дедушку и говорить нечего: представить его вот таким блаженно-умиротворенным я попросту не мог.
И счастливо улыбающийся дядя... Он давно разучился так улыбаться. Мама — да, мама могла бы смотреть на отца вот такими сияющими глазами, но и то выглядело это как-то... слишком. Слишком выразительно, слишком преданно, слишком восторженно...
