-Это последствия пиковых дней, - соврал я первое, что пришло в голову, протягивая конверт с заявлением. Так сильно хотелось поделиться своей болью с единственным другом, но я сдержал себя, твердо сказав: "Нельзя!" Если Юки узнает, что моя тайна раскрыта, он потеряет покой, будет чувствовать себя неуверенно, ведь если это станет известно начальству, то его ждет серьезное дисциплинарное взыскание, и неважно, что я уже уволился, такой проступок зама по кадрам не имеет срока давности. Нет уж, пусть пребывает в счастливом неведении, я благополучно уйду и ничего не случится. - Вот, Исикава-сан, я предупреждаю вас о своем увольнении, как и положено по трудовому законодательству, за две недели. Ищите мне замену, я дам вам эту возможность, но если не найдете, по истечение обусловленного срока я все равно вынужден буду уйти, хотя мне и очень неловко подводить вас.
-Что-то все же случилось с тобой, Акира, и при том серьезное, - поник головой университетский друг, - я не смею выспрашивать, но мне очень жаль, правда, ведь именно я способствовал этому. Если бы я не уломал тебя поработать у нас, то ничего...
-Хватит ныть, Юки, - сменил я гнев на милость. - Ты не виноват ни в чем, что за самоуничижение на тебя нашло? Просто пойми меня правильно, я уже говорил тебе раньше, что всему есть предел, и даже такой холоднокровный экземпляр омеги, как я, чувствует себя неуютно, окруженный со всех сторон сплошными альфами. Я издергался и устал, мне нужен моральный отдых, ибо я ни на минуту не расслабляюсь здесь, и это очень давит на психику. Потому я и бледный, и дерганый, и нервный...
-Ты слышал новости про Тамуру Риоту? Что-то в этой истории есть подозрительное, ты не думал об этом?
-Нет, я не думал, - обсуждать Ри с Юки было выше моих сил, - личная жизнь студентов меня не касается.
-Ты прав, Акира, - кивнул Юки. - С работой как? Я обещал тебе помощь, в конце недели предоставлю на выбор несколько вариантов.
-Спасибо. Я посмотрю. Но не беспокойся сильно, у меня тоже есть кое-какие предложения, без должности не останусь.
***
Дни тянулись как резиновые. Я вставал, уныло умывался, без аппетита завтракал в столовой колледжа и шел на лекции. Словно неживой механизм, бездушный робот, запрограммированный на работу. Мелькали лица... студенты, преподаватели... все они что-то говорили, спрашивали, смеялись, жизнь шла своим чередом, и никому не было дела, что в душе у меня ярким цветком боли полыхала личная трагедия, исправить которую не мог ни Бог, ни человек.
Эти две недели полностью выпали из моего восприятия. Я не жил это время, я ждал. Ждал, пока закончатся мрачные дни первого, самого сильного одиночества, когда вернется способность замечать красоту окружающего мира и радоваться солнышку и хорошей погоде, когда я смогу на законных правах уехать отсюда, из этого колледжа, где встретил единственную любовь всей своей жизни, где горел и мечтал, летая на розовых крыльях первого чувства, и где все потерял, жестоко сброшенный с заоблачных высот суровой правдой реальной жизни.
Медленно тянулись дни, заполненные лекциями и семинарами. В свободное время я пристрастился ходить пешком по огромному парку, окружавшему колледж, или даже уходил за его пределы, углубляясь в лес. Мне не сиделось в своей комнате, тело требовало движения, и только сильно устав физически, я мог рассчитывать на короткий беспокойный сон с повторяющимися кошмарами, чтобы проснуться утром с чувством глубокой депрессии, совершенно не отдохнувшим ни душой и ни телом.
В колледж ежедневно доставляли столичные газеты, но они обычно были почти не востребованы, как студентами, так и преподавателями, но в эти дни вдруг стали нарасхват, и мне стоило немалых трудов незаметно урвать себе по экземпляру каждой, чтобы потом в тишине своей комнаты изучить новый улов и пополнить свою коллекцию вырезок о "счастливой паре века", новости о которой занимали добрую половину светских сплетен. Вглядываясь в любимое лицо, я пытался отгадать, сильно ему плохо или терпимо, видя в стандартных фотографиях "на публику" то, что другим было незаметно. В глазах Ри не было счастья, и улыбка на губах полна фальши, и еще - он никогда не дозволял "любимому" жениху прикасаться к себе, держась от него на положенном приличиями расстоянии. Отец жениха почему-то выглядел несколько скованным (или виноватым?), в последнем я не был уверен, но это странное чувство не покидало меня ни на минуту.
Я вырезал заметки про Ри и складывал в коробочку, на самом дне которой лежала золотая заколка в виде веточки, которую я каждый вечер вынимал и долго грел в руке, словно живое озябшее существо. Она хранила в себе запах любимого, и хотя я понимал, что это абсурд и невозможно, все же подносил ее к лицу снова и снова, надеясь уловить неповторимый аромат любимого человека.
