Город бурлил и клокотал, как закрытый крышкой котёл.
Убит улле-Эфеби!
Из уст в уста передавались самые невероятные сплетни. Подозревали тавантинов — извечных врагов, живущих за горами на Северо-Западе, коварных и жадных морейцев — продающих Алалу Души за деньги и, конечно же, салхитов, которым праведный улле мешал распространять свою ересь. Толпы разъярённых горожан свирепствовали на улицах и площадях, громили лавки мармаридских и тавантинских купцов. Очень быстро разнёсся слух, что убийца был переодет в сафуада. Шахских гвардейцев ловили на улицах, стаскивали с коней, избивали и срывали маски. Те не оставались в долгу. Лилась кровь, лежали убитые...
***
Адски болела раненная эльдаром щека. Дарик попробовал подняться, но руки были как из соломы. Его бил озноб, он трясся и мелко щёлкал зубами.
Почему так холодно?
Словно в полусне он видел какую-то женщину, склонившуюся над ним.
— Грустный маленький зяблик, не вовремя ты прилёг отдохнуть...
Дарик хмурился, пытался разглядеть лицо, но всё было как в мутной воде. Он почувствовал как она невесомо провела пальцами по его лбу и щекам. Ему стало лучше, зрение прояснилось, но лишь на миг. Он успел разглядеть чёрные пернатые крылья и провалился во тьму.
***
Он лежал на чём-то твёрдом, спина болела, его по-прежнему трясло, щека горела огнём. Кто-то разговаривал совсем рядом. Попытался прислушаться.
— ...Произойти следующей ночью. Теперь Гюлиму придётся менять свои планы.
— Он рассердится.
— В том числе и на нас…
У первого был густой громкий слегка гнусавый голос. Звучал он размеренно и даже немного властно. Второй, напортив, говорил напористо, быстро.
Ни тот ни другой были ему не знакомы.
Дарик попробовал раскрыть глаза.
Где он? Ночь или день? Темно… всё как в дыму…
Голову пронзила резкая боль. Он снова зажмурился, решив, просто слушать.
— Не понимаю,— говорил обладатель быстрого голоса и, кажется, говорил о Дарике.— Почему хозяин так приблизил к себе этого червя? Он всего лишь смертный, их — много! Чашу можно вручить другому.
— Кому? У тебя уже есть на примете подходящий кандидат? Может, вручить её Гарпии?
— Я ей не доверяю!
— Тогда может быть, ты сам возьмешь её?
— Ты же знаешь, что это не возможно!
— Не возможно,— подтвердил Гнусавый.— А потому не мели ерунды. Хозяин — суеверен. Он верит в удачу этого мхаза.
Дарику вдруг стало смешно. Он захохотал бы в голос, если бы мог. Он попытался улыбнуться, но силы снова покинули его.
***
В пустыне полно руин. Одни когда-то были построены эльдарами во времена Риенлисета, другие оставлены людьми. Стоящая посреди каменистой пустыни крепость Мааших-Кавыр в древние времена была крупным форпостом в южных владениях царя Саракаша. При строительстве Маашиха в камень вмуровывали живых пленников, дабы их духи вечно хранили зубчатые стены. Из неё отправлялись войска на покорение Офира и Бедзана, в неё же свозили награбленные сокровища. В ней же согласно преданиям, Марустаф Гюлимани бросил мумифицированные головы одиннадцати побеждённых им царей и цариц, когда узнал о свержении своего государя.
А потом и самому Гюлимани пришёл конец. Царство Саракаша распалось, а часть его земель прибрали к рукам соседние государства. Мааших-Кавыр остался ничейным. Забытый, заброшенный он стал добычей пустыни.
В последние годы, пастухи и кочевники, случайно оказывающиеся возле Маашиха, всё чаще стали рассказывать о зловещих тенях и призраках, о гарпиях, взлетающих с его башен, о демонах, частенько посещающих его по ночам и пригоняющих с собой длинные вереницы собранных Душ.
Но находились и те, кто соблазнялся легендами о сокровищах Маашиха. Сбиваясь в отряды, они отправлялись в руины. Никто из них не возвращался назад, увеличивая мрачную славу цитадели.
— Алал поселился в этих камнях! — шептали случайные путники, делая отвращающий знак из сжатого кулака с отогнутым средним пальцем. — Да пожрут их скорее пески!
А одиннадцать голов в царских венцах и коронах так и лежали глубоко в подземельях. Расставленные полукругом на постаментах, они взирали пустыми глазницами на резное деревянное кресло и на своего победителя в нем, и взгляд их казался злым и бессильным. Необыкновенно ярко горели масляные лампы, заливая всё вокруг чистым золотым сиянием.
Бесстыдно покачивая бёдрами, к Гюлиму приблизилась обнажённая женщина. Увидь её кто-то из пастухов или кочевников, то назвали бы её алья или абасса. Птичьи лапы, которыми заканчивались её стопы, цокали по камню изогнутыми когтями. В синих, раскосых глазах отражались язычки пламени. Она подошла со стороны спинки, наклонилась, полной грудью мазнув хафаша по впалой щеке. Унизанные цепочками и браслетами руки обвили его шею. Расправив сложенные за спиной чёрные крылья, она окутала ими кресло будто плащом. Смуглое лицо Гюлима изрезанное глубокими морщинами задумчивости, хранило сосредоточенное выражение. Крылатая недовольно вздохнула.
— Я обо всём позаботилась. Я немного подлечила твоего зяблика и отдала лекарям. Он в надёжных руках. Ты — доволен?
Гюлим молчал.
