— Ты так уверен, что пророчество слепой ведьмы завязано на нём? — она снова вздохнула.— Стена — рухнет. Нигде не говорится, что именно твой мхаз обрушит стену. И о какой стене речь?
Гюлим молчал, продолжая смотреть на сморщенные головы в коронах.
— Или тебя заботит другая часть предсказания, где говорилось о предательстве? — вкрадчиво спросила абасса, силясь заметить перемены в его лице.
Перемен не было, но хафаш вдруг сказал.
— Я вижу в том мхазе огненные отблески великих потрясений, которые шагнут в этот мир. Что же до пророчеств, я не верю в их неодолимую силу. Какой от них толк, если всё предопределено?
Казалось, глаза абассы сверкнули. Или то просто отблеск лампад.
— Пророчества верны или же лживы,— она опустила голову, мазнув иссиня-чёрными волосами с вплетёнными перьями и украшениями по плечу.— Не вступив в войну — не вкусишь горечь поражения. Не повернувшись спиной — не познаешь предательства…
— К чему ты говоришь это? — красные глаза хафаша скосились на женщину и сощурились, он напрягся.— Уж не отговариваешь ли от задуманного?
— Отговорить? — печально поджав губы, абасса покачала головой.— Ты никогда не сойдешь с тропы сражения, а за твоей спиной всегда будет твоя тень. Слова слепой ведьмы лишь слова и только ты можешь превратить их в пророчество!
— И я это сделаю! — Гюлим выпрямился.— Мир узнает, какой приговор написан ему на моём мече. Я пройду весь Атраван из конца в конец, с Полуночи на Полдень и с Заката на Восход. Царство Саракаша восстанет вновь во славе своей. Умрет и сгорит все, что не покорится.
Абасса нахмурилась и отстранилась от него. Цокая по камню когтями, она подошла к постаменту с головами царей, вальяжно и властно опустила ручку с короткими, но острыми коготками на череп с иссохшими патлами. Сказала тихо.
— Покорятся тебе, Мустафа, но зачем тебе знамёна, давно обращённые в пепел? — и продолжала, видя, как меняется лицо Гюлима.— Прошедшее — прах. Оно неотличимо от песка под ногами. Царство Саракаша осталось позади, мёртвые владыки ушли в прошлое. Но ты — жив. И ты не меч в руках истлевших царей.
— Предлагаешь мне забыть о клятве?
Голос его звучал тихо и хрипло, будто выходил из лёгких мертвеца, но глаза засветились. В этом алом свете угадывалось пламя пожаров, в них горели города и целые царства.
— Будь осторожна. Я убивал за меньшую дерзость.
— И ты убьёшь меня? — она распахнула свой плащ из крыльев, представая в ослепительной наготе, подошла ближе, покрутила плечиком, будто дразня.— Обескровишь?
Лёгкая улыбка скользнула по полным губам абассы и тут же истаяла. Она знала, как опасна её кровь для хафаша.
— Мы живы, пока мы помним. Мы строим настоящее на костях прошлого, а не возрождаем его. Ты — настоящее, Мустафа! Или мне называть тебя Марустаф?! Ты сделал большее для своего владыки, чем сделали все слуги ушедших царей! Разве ты не достоин большего?
Несколько долгих ударов в сердце он смотрел на неё, потом хлопнул по подлокотнику кресла рукой. Посыпалась мелкая пыль, дерево жалобно затрещало. Он поднялся, выпрямился во всём своём мрачном величии и богатырском росте.
— Я создан для сокрушения людей и народов, вставших у меня на пути! И я беру себе то, что мне больше по нраву! Править камнями и песками, бить плетью рабов и собирать подати...— его белые зубы обнажились в брезгливом оскале.— Избавь меня Ночь от такого!
— Тогда подчини себе и землю за песками и камнями, сокруши их царей! Ты не погонщик рабов и не сборщик податей. Ты вырвал себе власть и только тебе носить венец из костей поверженных!
Абасса прильнула к нему, прижала узенькие ладони к широкой груди. Добавило тихо, заглядывая в глаза снизу вверх, пытаясь прочесть по ним его мысли.
— Только не делай Войну своей невестой. Она предаст тебя, как предала когда-то, разбив сердце копьём твоего врага...
— Лиллис…— впервые за весь разговор Гюлим назвал абассу по имени, его пальцы впились в её подбородок, он наклонился к её лицу так близко, что чувствовал её горячее живое дыхание.— Орел не станет сидеть в гнезде всю свою жизнь. Он должен взвиваться за облака, чтобы ринуться на добычу…
Она прикрыла глаза. Его ноздри раздулись, затрепетали, ловя её запах…
Лёгкий шорох у входа заставил его обернуться. В десятке шагов, в дверном проёме стоял слуга. Хафаш, но из младших, прошедший обращение совсем недавно, что выдавала мертвенно бледная кожа. С явной неохотой Гюлим разжал пальцы, освобождая абассу.
— Хозяин,— слуга согнулся в низком поклоне.— Мургу Мулфак ждёт.
***
— Наглис, эламеи, абассы, хафаши из кланов Меча, Чаши и Красной Луны,— гнусаво проговорил Мургу Мулфак, растягивая слова.— Изгои, спесивицы, шакалы пустыни. К чему вам этот сброд?
