Двери резко распахнулись, на пороге возник высокий старик. Чёрное аскетичное лицо, с резкими, будто высеченными из камня чертами, обрамляла аккуратная белоснежная борода. Широкий нос хранил следы перенесённой некогда оспы. Из-под распахнутого ворота джелябы торчала морщинистая, как древесная кора, шея. Властным голосом утихомирив воинственного юнца, старец уставился красными от недосыпа глазами на полукровку. Жестом пригласил войти.
— Так чего,— улле плотно закрыл за спиной Дарика дверь, голос его скрипел как не смазанное колесо телеги.— Надо от меня доблестному сафуаду? Что заставило его прикрыться именем Саффир-Шаха, лишь бы скорее попасть ко мне?
Он внимательно посмотрел на него.
— Да вы и не сафуад! Кто вы и зачем обманом проникли сюда? Снимите маску.
Дарика охватил трепет, подобного которому он не испытывал даже когда висел над пропастью на кончиках пальцев. Немного поколебавшись, он взялся за маску.
— Как вы узнали?
— Всевышний подсказал…— в этот момент он увидел бледное, будто у мертвеца, лицо Дарика и безобразную рану, с кое-как слепленными краями, тянущуюся через щёку.— О, Алуит!
— Простите, за обман,— полукровка скованно повёл плечами.— Но мне нужна ваша помощь.
На лице проповедника стремительно менялись эмоции от неодобрительного удивления, до обеспокоенности и страха.
— Я мало что смыслю в ранах,— он взял Дарика за плечо, пытаясь отвести его на низкую кушетку у окна.— Но думаю, сейчас вам нужнее лекарь, а не духовник...
— Не надо лекаря,— полукровка крепко схватил протянутую руку.— Дело не в ране.
— Чего вы хотите?
— Многие люди почитают вас за святого,— начал Дарик.— Так же говорят, вам на горе явился сам Бог…
— Фелим…[1]— поправил старик.
—...Он говорил с вами. Никто из ныне живущих не может сказать, что говорил с богом лично…
— Не лично. Но… он говорил со мною устами посланца.
— В молодости я учился на жреца,— продолжал Дарик.— Нам всё время твердили о том, что Бог есть Любовь, Он — Справедливость. Нам говорили о силе молитвы, что если ты прав, Он — поможет...
Над переносицей улле-Эфеби пролегла вертикальная складка.
— Разве ты малый ребёнок, или калека? — спросил он.— Всевышний дал всё, что необходимо: руки, ноги, голову. Это очень много, не уставай благодарить Его за это в молитвах! Но что ещё ты желаешь? Чтоб Он спустился и сделал всё за тебя? Ценить следует только то, что досталось с трудом. Никто не вправе его у тебя забирать.
— У меня была жизнь, но Он забрал её!
Он прищурил глаза, лицо его сморщилось, зубы стиснулись до скрежета. В памяти забрезжило воспоминание. Он снова ощутил под лопатками жёсткий песок судебной арены, увидел заслонившую солнце гигантскую фигуру горбуна. Вернулась боль. Сначала от раны в груди, потом от ударов хлыстом, затем спину ожгло раскалённым клеймом. Он снова ощутил запах горелой кожи и дикое зловоние зиндана… Страх, стыд, ярость. Яркий свет, многоголосый гомон, голос распорядителя торгов, слышимый словно сквозь вату, нахваливает достоинства нового раба...
— Я сцепил зубы, начал всё заново, но Он снова вмешался! Почему Он вечно ставит преграды и посылает неприятности? Может, всё ложь, а Он на самом деле жесток? — пальцы его сжались словно капкан.— Всю жизнь я борюсь за то, что другим достаётся за так!
Улле поморщился, но руки не отнял.
— Чего же вы от меня хотите? — глухо спросил он.
Ответил Дарик не сразу. Некоторое время он просто смотрел в пустоту.
— Я устал от сомнений, правильный ли путь выбрал? Смогу ли пройти по нему? — сказал он тихо.
Потом, сморгнул, неловко, словно стесняясь своей грубости, выпустил покрасневшую кисть проповедника. Взглянул ему в глаза. Сказал совсем иным голосом, каким-то отстранённым, хриплым, не своим.
— Я пришёл к вам за помощью. Вы не откажите в ней?
— Во имя Алуита Милостивого и Милосердного! Не откажу. Чего ты хочешь?
«Прощения...» — мысленно ответил Дарик.
Он смотрел на своё отражение в его зрачках и видел в них, то, что должно произойти уже через несколько мгновений. Сначала удар в грудь, чтобы пробить лёгкое. Затем по торчащей из выреза рубахи шее, где билась кровеносная жилка...
— Жертвы.
Удар кинжалом, молниеносный, словно бросок кобры. Старик даже не успел моргнуть или вскрикнуть. Алая струя фыркнула в лицо Дарику. Он не дал улле упасть, подхватил, прижал к стене, подставил чашу. Кровь хлынула в неё, быстро наполнила до краёв, ещё мгновение и польётся на пол… Мгновение затягивалось…
Кровь всё струилась, но не переполняла чашу, будто исчезая в жадной глотке хафаша.
Наконец страшный ручеёк иссяк. Дарик осторожно уложил обмякшее тело на ковёр. Взор мертвеца был какой-то спокойный и одухотворённый, как у мастера, наконец-то завершившего работу всей жизни. Чаша была пуста и совсем, полностью, просто абсолютно девственно чиста.
Вытирая с лица кровь, он посмотрел на труп, пытаясь понять, всё ли сделал как надо. Мысли возвращались к тому памятному разговору.
***
