Залитый призрачным лунным светом оазис, каменная арка опутанная лианами, окаймляющие небо чёрные кроны пальм. Они сидели друг перед другом скрестив ноги. На песке между ними тускло отливала круглым боком плоскодонная чаша. Гюлим рассказывал, а Дарик напряжённо внимал, не желая упустить не единого слова.
Они были не одни. Между пальм мелькали смутные быстрые тени стрыг. Они тихо поскуливали, вздыхали и о чём-то бормотали во тьме. На арке, привалившись плечом к барельефу, сидела крылатая абасса. Её лёгкая шёлковая туника почти не скрывала соблазнительных форм, чёрную копну волос придавливала витая диадема эльдарской работы, а соблазнительная женская ножка, которой та вальяжно болтала, заканчивалась птичьей стопой с острыми загнутыми когтями. Несколько раз Гюлим назвал её Гарпией, на что она надменно его поправляла: «Царица Гарпия!» Она тоже слушала Гюлима и иногда вставляла в его речь комментарии.
— Это не просто волшебный сосуд. Это — Реликвия. Пророк Исса пил из неё сам и давал пить убогим и те исцелялись, а пророк Амаль наполнив всего на треть, напоил тысячу своих последователей в пустыне.
— Она сохраняет и приумножает всё, что в неё попадёт, — подхватывала абасса.— Будь то вода, вино или кровь…
— Одно прикосновение к ней причинит мне дикую боль,— продолжал Гюлим.— Но, что невозможно бессмертному, то может совершить простой смертный. Например, ты. Для того чтобы выполнить предназначение чашу надо напоить кровью. Это должна быть особенная кровь! Первый встречный, или купленная на торге рабыня не годятся.
— Почему? — не сдержался Дарик.
— Потому, что Саракаша заточил служитель солнечного бога,— томно ответила с арки женщина-птица.— Сломать наложенную печать может лишь сокол летающий выше, чем он. Но ему придётся пожертвовать собой добровольно!
— Но… — полукровка попытался осмыслить сказанное.— Это же было пятьсот лет назад! Жрецов тех богов давно уже не осталось...
— Ах-ха-х...— засмеялась Царица Гарпия, расправив за спиной крылья.— Все они птенчики одного гнезда!
— Исариане, бохмиты, алялаты и назраиты,— кивнул Гюлим.— Каждый по-своему, но все почитают одного и того же бога. Сгодится любой, лишь бы был настоящим праведником.
— И что будет? — спросил Дарик.— Что будет, когда я добуду кровь праведника?
— Мы придём в гробницу и выльем её на печать, наш господин будет свободен и тогда каждый будет вознаграждён по заслугам. Твоя мечта о могуществе воплотится.
***
Дверь с грохотом распахнулась и в комнату ворвался тот самый бедин, с красно-зелёными лентами на чалме. Он открыл рот, уставившись круглыми глазами на труп у ног Дарика, и закричал. Дико, пронзительно. Крик резко оборвался на самой высокой ноте. Стремительно, как тигр, бединпрыгнул на него, замахиваясь ножом. Дарик едва успел уклониться. Поймал руку с ножом, сдавил, вывернул, обвёл вокруг себя, отшвырнул. Что-то с глухим звоном запрыгало по ковру. Юноша пробежал полдесятка шагов, споткнулся, развернулся и выпал спиной в окно.
Перемахивая через две ступени, он чуть не свернул себе шею на лестнице, пронёсся через первый этаж, вылетел во двор.
У выпавшего из окна тела быстро собиралась толпа. Никто ничего не понимал, но замешательство не могло быть долгим. Дарик прыгнул в седло, дал коню шпоры. Уже за воротами его нагнал дружный вопль, полный боли, страха и ярости. В тот же момент он понял, что потерял сафуадский шлем с маской.
Безжалостно подгоняя коня, он скрылся в переплетении улиц. Ведущая к воротам центральная улица была перекрыта. Двигалась какая-то процессия, неспешно ступали укрытые коврами слоны, покачивали павлиньими опахалами слуги…
Дарик, не раздумывая, развернул коня, умчался в направлении квартала красильщиков. Мнимое спокойствие горожан его не обманывало. Весть о убийстве проповедника распространяться со скоростью пожара. Совсем скоро о нём будет говорить последний нищий на базаре, стража закроет ворота, а на него самого развернётся настоящая охота.
Квартал встретил его непередаваемым ароматом хны, басмы и верблюжьей мочи, используемой для валяния и окрашивания тканей. Распугивая прохожих, он ворвался на площадь, где в каменных чанах закисало сырьё. В галопе сорвал с себя синий плащ с богатым шитьём. Прямо с седла, схватил из одной из корзин кусок чистой подготовленной к окраске ткани. За площадью он бросил коня, погрузившись в переплетение тёмных затхлых переулков. В одном из тупиков он первым делом проверил, на месте ли чаша. Потом избавился от кольчуги, чешуи и расшитого серебром кафтана, порвал украденную ткань на лоскуты и смастерил себе из них тюрбан, закрыв концами лицо. Разулся. Это далось ему с большим сожалением, но нищий батрак не носит сапог для верховой езды. Бросил саблю, спрятав под одеждой только трёхгранный кинжал.
Немного переждав в тупике, он уже собрался вернуться к площади с чанами, как вдруг земля под ним покачнулась. Чтобы не упасть он схватился за стену. Руки дрожали.
Он просто устал — подумалось Дарику. Он хотел сделать шаг и упал...
***
