Чуть позже меня отпустило – и снова накрыло страхом. Разбитые костяшки ныли, а правую ногу заметно тянуло. И все равно я радовалась своему бесу, который в этот вечер пришелся очень кстати. А кто бы на моем месте не радовался? По пути домой завернула в кафешку, там в туалете смыла с рук и обуви кровь, поправила юбку, улыбнулась отражению и отправилась жить дальше.
После того случая я уже не могла не задумываться о своем безумии. И хоть оно пришло мне на выручку, сама его природа пугала. Но тогда утешала мысль, что настигает оно меня только в случае крайнего стресса – и если так, то все терпимо. Больше я в такие ситуации не попадала, потому и жестокость не проявлялась.
Увы, сумасшествие мое заключалось не только во всплесках агрессии. Еще были сны. И если уж об очевидных странностях лучше не говорить посторонним, то упоминать о снах – верх тупости. В первом таком сне умер Чон Со.
Случилось это через несколько месяцев после нападения в парке. Но сон оказался даже пострашнее тогдашней реальности. На этот раз я потеряла нечто по-настоящему ценное. Любимого человека. Не видела его раньше, не знала его лица, но полюбила сразу, как только встретила во сне.
Чон Со не везло с самого рождения, начиная с того момента, когда он явился в мир из утробы матери-наркоманки в беднейшем районе Сеула. Он не был ни плохим, ни хорошим ребенком – он выживал. И не дожил бы до наших семнадцати лет, не будучи таким агрессивным. Когда я впервые увидела его в драке, то сразу поняла – Чон Со и был моим злым бесом, который спас меня. Выдуманный мальчик, который в страшный момент пришел на помощь, а дальше действовал так, как привык. Он был молчалив, он бил вместо того, чтобы вести пустые разговоры. Чон Со не задумывался о нравственности своих поступков, да и жил он в такой среде, где об этом некогда задумываться. Зато у него были свои понятия о справедливости. Первого человека он убил в двенадцать – мелкого наркодилера, который любил изощренно наказывать уличных шестерок. И после этого Чон Со уже не сдерживался. Возможно, он и был рожден для чего-то подобного – оттого и чувствовал полное удовлетворение только тогда, когда противник захлебывался кровью. Чон Со не был злым – он сам по себе являлся злостью.
Я наблюдала за основными событиями его жизни, но не оценивала их. Несложно было догадаться, что Чон Со до преклонных лет вряд ли доживет. Так и случилось – закономерно, но от этого не менее печально. Когда его запинывали, когда забивали до смерти арматурой, я не чувствовала физической боли, но рыдала, словно умирала сама. А потом проснулась, но продолжала реветь, оплакивая незнакомого паренька из незнакомого Сеула. Будто в реальности, а не во сне, потеряла родного человека, пусть и заслужившего своей участи.
И уже наутро я почувствовала изменения. Если раньше приступы агрессии включались только дважды, то теперь меня словно разрывало изнутри яростью. Отца, который предложил подвезти меня до школы, вдруг захотелось треснуть кулаком в челюсть. А уж когда мать явилась на кухню и запричитала, что я мало ем, меня затрясло. Нет, я не вознамерилась их убить – мне лишь было нужно, чтобы они заткнулись. Чтобы не лезли с советами туда, куда не просили! Я вскочила из-за стола и под недоуменными взглядами родных силой утащила собственное тело подальше от раздражающих нравоучений.
В своей комнате попыталась обдумать произошедшее – я всегда гордилась рациональным умом. Для этого раздражения не нашлось ни одной стоящей причины, а для подросткового гормонального всплеска уже поздновато. Это была чистая злость – беспричинная, но всепоглощающая. Как у Чон Со. Словно я отдавала дань его смерти, переняв на время характер. Тогда мне едва исполнилось семнадцать, но мозги стояли на месте, поэтому я умело разделяла логичные и нелогичные поступки. И приняла единственно верное решение – держать себя в руках.
Но злило меня теперь буквально все. Я пнула дворовую собаку с такой силой, что она, завизжав, откатилась назад. Жестокость не вязалась с моим характером – я до этого дня просто не умела так ненавидеть. Но теперь могла. Всех! Бабка в троллейбусе получила порцию оскорблений за то, что только взглянула на меня, учителя диву давались, с чего вдруг я огрызаюсь по каждой мелочи. Мне легче было молчать, чем открывать рот и не говорить гадости. Вернувшись домой, я избила подушку до перьев – проще не стало, но хотя бы измоталась физически.
Так и жила. Понимая, что рано или поздно сорвусь. Вся сила воли уходила на то, чтобы не взять нож и не отправиться в гости к вечно недовольной соседке. Та годами изводила подъезд, но люди предпочитали с брюзгой не связываться. А у меня в голове все чаще мелькала мысль, что пора ее поставить на место. Если выживет, то уже не посмеет снабдить кого-то вслед нелицеприятными эпитетами. Теперь я стала не просто злостью – я превращалась в справедливость с кулаками. И чувствовала достаточную силу и решимость, чтобы сделать мир лучше.
