Это были два месяца ада, за которые я успела сменить четыре подушки, разругаться с друзьями, родителями, ухудшить положение в школе. Мама однажды осторожно подняла вопрос о психологе. И как я ее не задушила после этого? Ошеломительный самоконтроль! Но ад становился все темнее. Я уже едва держалась, зацепившись пальцами за край бездны. И только постоянный самоанализ помогал мне избежать непоправимого.
Ад неожиданно закончился, когда в моем сне умерла прекрасная Лия. Ее лица я тоже не разглядела, но сразу полюбила. Лия страдала острой формой аутизма, поэтому все люди снаружи попросту не знали, что внутри у нее целая вселенная, которой ей с лихвой хватает. Любящие родители неустанно пытались вытащить ее из себя – оттого детство она провела в обществе психиатров, но никакого положительного эффекта не наступило. Лие был нужен только покой. Она могла десять часов кряду рассматривать край занавески и восхищаться сложностью сплетения нитей, но все вокруг это считали отклонением. На самом деле в Лие господствовал такой совершенный мир, что она не могла себя заставить нарушать его – ненужными словами или действиями. И чем старше Лия становилась, тем крепче убеждалась, что права она, а не все остальные. Это они не видят полной гармонии, царящей вокруг. Это они наводят суету там, где без их вмешательства была бы идиллия. Год назад Лия перестала разговаривать, а потом и вообще реагировать на людей. Ей казалось, что это лучший способ спрятаться от назойливого внимания и продолжать созерцать мир без помех. Но выяснилось, что после этого ее отправят в клинику на интенсивный курс, и все станет гораздо хуже, чем прежде. Они сами вынудили бедняжку украсть у медсестры таблетки и покончить с затянувшейся суетой.
Смерть Лии я тоже оплакивала. Существа прекраснее я представить себе не могла и не встречала никого, кто пусть отдаленно был бы таким же совершенным. Она являла собой сущность самодостаточную и заканчивающуюся на границах своего тела. А остальные понять этого так и не смогли. На месте Лии я тоже сделала бы такой выбор, но ее жалела.
И как только слезы по ней высохли, я ощутила, что стало легче дышать. Уже привычная ярость покрылась умиротворением. Нет, Чон Со во мне никуда не исчез, но теперь, в присутствии Лии, вел себя сдержаннее. Я облегченно рассмеялась – и на то были причины! Теперь во мне будто жили два посторонних человека – Чон Со, который мог постоять за себя и которому было под силу все на свете, и Лия, которая озарила меня изнутри гармонией, мудростью и умиротворением. И еще пришло понимание: сами по себе они были обречены, и только соединившись во мне, уравновесились. Теперь мерзкая соседка виделась такой же мерзкой, но сразу заслужила право быть такой, как ей заблагорассудится.
Следующие два месяца у меня ушли на восстановление утерянных связей и репутации. Все-таки семнадцать лет – хороший возраст для тех, у кого внезапно меняются модели поведения: взрослые быстро находят объяснения, а ровесники еще быстрее забывают обиды.
Оказалось, это было только начало, хотя очередная странность всплыла только в выпускном классе. Я училась неплохо, а по некоторым предметам считалась лучшей, но вот английский язык мне был неподвластен. Учительница нам попалась принципиальная и справедливая – к концу года она собрала отстающих и предложила сдать своеобразный экзамен, чтобы исправить оценки. Последняя, как она выразилась, возможность улучшить средний балл в аттестате. На самом деле, это был акт милосердия – например, для меня, которой эта единственная тройка была лишней. Я усердно готовилась – зазубривала короткие опусы по списку, даже не пытаясь вникнуть в их суть. И надеялась, что получу утешительный приз хотя бы за старания.
В итоге я так переволновалась, что на экзамене и русский подзабыла. Учительница, уловив мое состояние, поддержала и предложила не спешить. Но это не помогло – я занервничала еще сильнее. И после этого начала отвечать.
О, я выдала подробный рассказ на тему «The Best Film I Have Ever Seen1», припомнив пару десятков виденных фильмов и разбавив рассказ пространными рассуждениями о тенденциях мирового кинематографа. Без запинки, только успевая подумать, о чем сказать, я находила нужные слова и правильные речевые обороты. Это был прекрасный ответ! Возможно, лучший из тех, что звучали в стенах нашей школы. Если бы не на французском.
Учительница только глазами лупала да рот открывала все шире и шире. Она же, вторым языком которой в институте был как раз французский, оповестила меня, что с таким произношением я спокойно могу французской армией командовать, но издеваться над ней – не лучшая стратегия. Из последнего-то она и сделала вывод, что я и с тройкой по английскому просуществую. А с такой наглостью вообще не пропаду.
