Еще один, поменьше, подпевал, явно робея и еле слышно. Третий молчал, но шел, вытянув вперед руку и мелко моргая одним глазом, неправдоподобно симулируя слепоту. В протянутой руке он держал маленькую фуражку, которую поворачивал к пассажирам всякий раз, когда побирушки проходили мимо скамеек, которые не пустовали. Выглядели они неопрятно, похоже, что специально изваляли одежду в пыли. У младшего под носом висела внушительная сопля.
Подавали мальчишкам неважно. Да и пение их отдавало вымогательством. Настолько паршиво они пели, что хотелось одного — лишь бы поскорее убрались в другой вагон. Пару мелких монеток — по копейке или две — вынули из кошельков только сердобольные старушки. А люди среднего возраста больше отворачивались.
— Смотри, Серега, вот тоже особая разновидность блатной песни, — разволновался Алеша. — Сиротская песня. «Блатняк» — он ведь очень разный. Я больше всегда любил кабацкие песни типа «Мурки». Дворовый городской романс. А есть ведь вообще тюремный и лагерный фольклор. Это не люблю, совсем беспросветные они. А сейчас ты слышишь типичную песню беспризорников. Она на то и рассчитана, чтобы милостыню просить, разжалобить публику. Мотив под детские голоса заточен. Но только устарела сильно…
Троица маленьких попрошаек тем временем приближалась к нам, вразнобой фальшивя свою «Разлуку». Я полез в карман за последними копейками.
— Погоди! — остановил меня Алеша. — Ну, кто так поет! Кто так мямлит!? — грозно остановил он пацанов, выхватывая протянутую к нам фуражку с их жалкой добычей.
— Дяденька, отдай! — взвыли младшие, пытаясь схватить свое имущество обратно.
Алеша даже встал во весь рост, чтобы возвышаться над ними.
— Так, сейчас посмотрим. Одна, две, четыре копейки… И это все?!..
— Ты, гандон! — грубо заявил старший, который только что пел. — Сейчас наши придут — кровью умоешься!.. Отдай!
— Садись! — велел Алеша, не обращая внимания на несбыточную угрозу и чуть не силой усаживая мальчишек на пустую скамью напротив нас. — Ну, кто так поет!.. Нужны здесь кому ваши «пташки канарейки так жалобно поют»… — при этом он еще мастерски манипулировал кепочкой с мелочью, тщательно уводя и прикрывая ее, чтобы ни у одного из пацанов, подстерегавших момент выхватить обратно свою скудную добычу, не возникло такой возможности. — Понравиться людям надо, переживать их заставить, а вы фальшивите и надоедаете, вот вам и подают гроши — лишь бы поскорее ушли…
— Отдай! Видишь, младшим братишкам жрать нечего, голодные, мамка пьет… — перешел на слезливый тон старший из мальчишек, поняв, что быстро отделаться не удастся. Он даже тужился пустить слезу.
— Вот, уже лучше! На лету схватываешь верную тональность, — похвалил Алеша. — Совсем не так все это делается.
Младшие сидели, молча шмыгая носом и удивленно поглядывая на босые ноги остановившего их странного типа.
— Тоже мне знаток нашелся, — проворчал старший. — Сам-то пел когда-нибудь по вагонам?
— А вот спорим, я больше вашего денег наберу, если петь начну? — спросил Алеша. — А что, Серега? Вид у меня подходящий, даже штиблеты утрачены…
Я представил его долговязую фигуру, с жалобной песней бредущую по вагону, и усмехнулся.
— Короче! Если я в соседнем вагоне наберу меньше рубля, значит, проиграл и отдаю вашу кепку обратно. А если наберу — вы это все кончаете и едете домой к маме…
— В натуре отдашь? — прищурился пацан.
— Падла буду! — поклялся Алеша, по-блатному щелкнув ногтем большого пальца о зубы и полоснув себя ладонью по глотке.
Пацаны закатились бойким детским хохотом. Приключение со странным типом больше не пугало их, а начинало нравиться.
Мы всей компанией вышли в тамбур.
— Так! Главное — репертуар, — соображал вслух Алеша, прежде чем открыть двери в соседний вагон. — Думаю спеть «По приютам я с детства скитался, не имея родного угла»! Как думаешь, нормально? Или правильнее «Друзья, купите папиросы! Подходи, пехота и матросы, посмотрите, ноги мои босы»…
И он выставил на обозрение свои босые ноги. Мальчишки снова взвизгнули от хохота.
— Лучше про приюты, а то еще решат, что ты, правда, папиросы продаешь, — решил я. — К тому же пехота и матросы в электричках не ездят. Война-то давно закончилась, дяденька! — подначил я Алешу. Впрочем, его внезапная озорная затея хотя бы отвлекала меня от грустных мыслей.
— Значит так, пацаны. Я пою, а вы все трое деньги собираете. И чтобы жалобные глаза все строили! — скомандовал Алеша. — Можно еще жалобно бормотать, что, мол, папка только что из ЛТП деру дал. Мол, пьет, не кормит, запомнили? Ну, начали! — и он распахнул дверь в соседний вагон.
Я остался в тамбуре, держа разбитый «Стратакастер», и со стороны наблюдал, как Алеша медленно, с песней бредет по вагону, а пацаны шныряют между пассажирами. И только когда они прошли вдоль всего вагона до конца, присоединился к компании в следующем тамбуре. Мальчишки самозабвенно пересчитывали собранную мелочь.
— Тридцать семь копеек! — разочарованно шмыгнул носом один из младших.
— А ты говорил рубль! Умею петь сиротские песни!.. — издевательски расхохотался старший. Поддакивая ему, захихикали и двое других.
