Всегда, оставляя дом и отправляясь в путешествие к далеким берегам, испытываешь некоторое смущение, словно ты оставил своих ближних одних сражаться на передовой - под взрывами и шрапнелью, а сам, обнажив линию фронта, сбежал отсиживаться в глубоком тылу - так мятежна, тревожна и многотрудна обыденная московская жизнь. И поначалу, вырвавшись из ее крепких сетей, чувствуешь себя неприкаянно и оглядываешься едва ли не виновато: вот я то не доделал, то обещал, но не выполнил, - множество человеческих и профессиональных, литературных долгов. Ты, как Гулливер, опутанный тысячами невидимых лилипутских нитей, привязанных к колышкам, вбитым в землю: всякое шевеление твое болезненно. Но и твоя праздность путешественника едва ли не кажется тебе преступной.
Потом начинаешь, словно оправдываясь перед кем-то, убеждать себя, что кое-когда человек должен изымать себя из бурного потока поденной жизни, отстраняться от нее, меняя фокус зрения, ибо глаз, видя перед собой “привычное”, - “замыливается” и перестает отличать главное от второстепенного, насущное от лишнего. И вообще - чтобы лучше понять свое, надо узнать чужое. На каких-то поворотах своего земного пути человек обязательно должен остановиться и перевести дыханье. Может быть, он даже должен дочувствовать то, что он пережил опрометью, додумать то, что он преодолел безмысленно и бессмысленно - на импульсе и инстинкте, подробно разглядеть, что ворвалось в него вихрем событий, да так и осталось неузнанным и неназванным, завязло в толще темного подсознания… Может быть, он даже должен добраться до себя - внутреннего и подлинного, переплыв эту стихию невнятных образов, это море, кишащее гадами, и выйти наконец, достигнув своего твердого берега. Так что путешествие - это тоже дело, убеждаю я себя, словно защищаясь от чьих-то упреков. К тому же у меня есть редакционное задание Журнала - написать двенадцать сюжетиков о любви. Так что я и не бездельничаю, а, можно сказать, работаю. Вылавливать сюжеты из мутного потока дней - это ли не труд? Рассуждать о любви - это просто так, что ли?
И, оглядывая с высокой горы окрестности, вдруг перестаю слышать и этого брюзжащего внутреннего супостата, и его совопросника, которые подобной рефлексией способны отравить жизнь. Я просто говорю: аллилуйя! Радуйся, душа, наслаждайся, благодари Творца! И постепенно чувствую, как мое “внутреннее” уподобляется этому “внешнему”: Корфу с сияющим небом и блистающим морем. Или как “внешнее” - эта неотразимая Красота Божиего мира - покрывает собой и побеждает смятенный и ущербный пейзаж внутри.
Мне кажется очевидным, что многие издержки нашего национального характера объясняются рельефом и климатом. Это - семь месяцев в году низкое свинцовое небо, которого в больших городах и вовсе не видно, одуряющие лютые холода, какие-то ртутные ливни, непогода, сумерки, потемки, тьма… И потом эти бесконечные пространства - поля, луга, перелески, степи. Не на чем успокоить взгляд. Человек внутреннее скукоживается, сжимается, стараясь сохранить тепло, напрягается до изнеможения, как дети на картине передвижника Перова, тащащие за собой по снегу свой страшный воз. Все дается героическим усилием, подвигом и борьбой. В какой-то момент русская душа надрывается, болит и как-то метафизически устает. Хочется сидеть в своем углу, сосредоточиться на какой-то одной неподвижной думе и пить горячительное, чтобы согрелась и размягчилась душа, задубевшая в испытаньях.
Остров есть сам по себе символ: некое замкнутое пространство, отрезанное от прочей земли и открытое небу, микрокосм, как бы душа человека, вмещающая весь мир.
Здесь, на Корфу, есть все: горы, поросшие оливковыми деревьями, и ущелья, вершины и бездны, речки и озерца, песок и камни, диковинные птицы, и ежи, и ядовитые змеи, и жадные осы, и роскошная бугенвиллея, цветущая повсюду, и рододендрон… Как и в душе, с ее пропастями и возвышенностями, темными подземными речками и рассветами, ползучими гадами и великолепным цветеньем.
Удивительное дело - я где-то читала, что все это оливковое роскошество рукотворно. Якобы некогда здесь были голые скалы, но греки устроили террасы и насадили оливковые леса. Но в это трудно поверить - во-первых, как бы никаких террас и нет, а деревья есть. Во-вторых, они есть повсюду - во всех почти и не населенных уголках острова и даже на неприступных скалах. А в-третьих, этих деревьев здесь - четыре миллиона, а жителей - сто тысяч.
