А главное - за окна не смотри.
Разглядывай присутствующих: спящих,
жующих, пьющих и читающих
простых британских граждан и гадай:
вот англосакс надменный - он по делу
в провинцию собрался, вот студент
к мамаше едет кушать сладкий пудинг,
вот эмигрант из Никарагуа,
вы с ним примерно равные в английском,
вот явно идиоты футболисты.
О, не гляди в окно, не то напишешь,
позорище, как подражатель Рейна,
пустые путевые обозренья,
о том, как пил коньяк и сколько стоил
коньяк, без слёз, без жизни, без любви.
Хоп! Мимо шелестящего экспресса -
закладывает уши, съешь конфетку,
глотни кофейной дряни из стакана
пластмассового, сбегай в туалет, -
с остатками средневековых стен,
рутиною хозяйственных построек
летят уже шотландские поля,
кровавые шотландские поляны
с пасущимися овцами. Деревня!
Шотландия моя, моя невеста!
Я б воспевал тебя, как Роберт Бёрнс,
я б пел тебе, а временами пил
твои напитки, ну же, сдвинем чарки,
не покоримся Англии вовек!
О, вымысел прекрасный, над которым
слезами обольёшься ты один.
Упейся одиночеством, возьми
носки, здесь и в июне холодрыга.
* * *
С утра был дождь, к обеду потеплело,
и я, съев ланч, оправился гулять.
Выглядывало солнце то и дело,
чтоб путнику дорогу освещать.
Лес весь темнел, ущелье угрожало
мне, оступившемуся, крутизной
провала, ничего не выражало
посвистыванье пеночки лесной.
Зачем я здесь? Что всё же разглядела
в Шотландии замолкшая душа?
На дне оврага пело и кипело,
медитативной лирикой глуша.
* * *
Покой и воля. Воля и покой.
Как сладко повторять: покой и воля.
Шотландское тревожит ветер поле,
и вьются мошки тучей над рекой.
Все превратятся в горные ручьи
весной крутые горные дороги.
Хрустя по гальке, берегите ноги,
они, однако, ваши, не ничьи.
Я жил в шотландском замке, здесь уют
не отменял суровости природы.
Шумят в ущелье дождевые воды.
Написанное не даёт уснуть.
* * *
Осматривать замок на том берегу
и древнюю церковь на этом.
В окне ресторана узнать на бегу
угрюмого дядю с приветом.
Вертеть головою, крутить объектив,
запечатлевая в натуре
гробы тамплиеров, таки сотворив
жертвоприношенье культуре.
Обедать пора, и проснуться пора,
подохнуть, перевоплотиться,
уехать осматривать Глазго с утра,
в Ньюкасле в стекле отразиться.
* * *
Холодно. Окно в библиотеке
нараспашку. Старого камина
странного гудения в том веке
вот и обнаружилась причина.
Скучно. Липы. Сны. Дагерротипы.
Синие обои полиняли.
Все, прости за рифму, прототипы
бунинской присутствуют печали.
Нас с тобой волнует ли всё это?
Мы с тоскою столько лет знакомы.
Среди всех картинок и портретов
вряд ли здесь отыщется искомый.
Я не пью, камина нет, собаки
даже в планах, мало фотографий
дома, но не избежал, однако,
извини за рифму, эпитафий.
* * *
От долгих прогулок болит голова
не меньше, чем от сновидений.
На склоне холма вырастает трава
овечьих быстрей поколений.
От скверного кофе шумит в голове,
а тут ещё дождь да дремота.
Как пишутся книги, не видно траве,
в которой не видно кого-то.
Все кролики очень боятся лисиц,
не менее, чем человека,
которому взор оторвать от страниц,
что Вию поднять своё веко.
* * *
Когда распадётся “Дозморов и Ка”
и существовать прекратит ДНК
за номером сто миллиардов один,
закроется недорогой магазин,
подвальная лавка, дешёвый лабаз,
который открыт для клиентов сейчас,
но мало рекламы, маркетинг дурной,
и автор качает в окне головой.
* * *
Оторопев, завидовать смертельно
самоорганизации дождя.
Из этих, набухающих раздельно,
родится скоро общее дитя.
Есть абсолютность некая в природе,
есть сумма черт, конкретность, прямизна
в любом произведённом ей уроде,
в любой сосне есть дерево, сосна.
Нет относительности, а одно баранье
в предмете каждом равенство себе.
А тут банальность, лень, самокопанье,
марш похоронный, жалобы судьбе.
* * *
С конца чужой войны четвёртая весна.
Снег по-саврасовски на полдороге к морю.
Очнись, как богатырь от сказочного сна,
в котором горе.
Жги, будто жизнь прошла. Да, в общем, и прошла.
Забыть нехорошо, а плакать неприлично.
Один ты знаешь, где запрятана игла.
И чистый воздух остр. И дышится отлично.
* * *
Я одинокий друг рассеянных друзей
по всем земным мирам и облачному небу.
Храню за пазухой, печальный ротозей,
и горечь проигрыша, и общую победу.
Воспоминаний сад возделан, и цветут
три дымчатых куста сирени в знак печали.
Я телевизор с глаз долой, поскольку тут
нисходят отдохнуть друзья-однополчане.
Обедали? Чайку? Пожалуй, и чайку.
За мыслями и сном день безупречно прожит.
Расформирован полк, но мы ещё в полку.
Тревожить рану хлад воспоминаний может.
Примерный ветеран с медалью и тоской.
Без связи сотовой, в пределах отдалённых
я вижу вас, друзья. И потому живой,
покуда жду вестей нетелевизионных.
<p>Олеся Николаева.Корфу.</p>Об авторе
| Олеся Николаева - поэт, прозаик, эссеист. Постоянный автор “Знамени”.
Олеся Николаева
Корфу
повесть
