Как и большинство селян, он не любил и не спешил выбрасывать вышедшие из употребления вещи: «А вдруг еще пригодятся…» Так же примерно он думал и об этих пропитанных пылью, замызганных пиджаках: «Пригодятся…» И хотя знал: не пригодятся, никто никогда, и в первую очередь он сам не будет надевать такое тряпье – не выбрасывал их. Ведь эти пиджаки хранили в себе память о прежних рыбалках, о ночевках у рыбацких костров, о звонкоструйных речках и переполненных синевой озерах, на берегах которых они с Пиратом провели много-много самых счастливых дней и ночей.
…Утро, к которому готовился Хозяин, выдалось тихим, спокойным. Ни звука. Ни ветерка. Перекатываясь с сопки на сопку отполированными о колючие верхушки сосен боками, сверкала холодная, равнодушная луна. К ее мертвому свету подмешивал свое голубоватое сияние недавно выпавший снег.
Хозяин быстро вынес из избушки окостеневшее тело Пирата, положил на санки, спеленал пиджаками и обвязал заранее приготовленной веревкой… Он чуть не бегом – не дай бог, кто увидит, пересудов необерешься, – миновал несколько домов, отделяющих его дом от края села, вышел на лед небольшого, мелкого, часто пересыхающего, уже до дна промерзшего ручья. В верховьях ручья находился карьер, куда он вез своего мертвого друга. Там, в песчаном карьере, метрах в ста от ручья, жители села при необходимости закапывали павших животных.
Было ли разрешено это делать официально, Хозяин не знал. В селе редко прислушивались к распоряжениям местных да и разных других властей…
Русло ручья на всем протяжении окружали березы, заросли багульника и краснотала. Березовая роща начиналась прямо за селом и уходила к подножию далеких сопок, где ее сменяли сосновые и лиственничныедебри. Берега ручья в грибную пору изобиловали обабками, подосиновиками, сыроежками. Встречались здесь и «мечта каждого грибника» – красавцы-толстопузики – белые грибы.
О-хо-хо! Сколько раз они с Пиратом «прочесывали» эти заросли, сколько раз поровну делили под этими березами немудреную снедь, составляющую походный обед, сколько корзин грибов принесли отсюда домой. Все знакомо. Все памятно. Вон на той березе Пират однажды увидел белку, а может, и сам загнал ее туда и целый час облаивал ее. Он, Хозяин, не мог бесконечно ждать, когда, тогда еще совсем молодой пес утолит свой охотничий азарт, – раз десять окликнул собаку и, рассердившись, ушел вверх по течению ручья один: «Налается – вернется домой. Село рядом». Через час Пират, видимо, действительно налаявшись, догнал его. Не бросил – догнал…
…А вон на том взлобочке… На том прогале… У того пня…
…Везти санки по льду ручья было легко. Минут через тридцать-сорок человек со своим скорбным грузом был на месте. И только тут спохватился – не взял с собой ни лом, ни лопату. Растерянно потоптавшись вокруг саней, решил поискать лом или лопату здесь же, в карьере: «Не один год это место служит… Должно найтись что-нибудь такое…»
В смешанный свет луны и снега – холодный, тревожный – начал вливаться мягкий ровный, бледно-розовый свет восходящего солнца. Человеку повезло. Немного покружив по карьеру, он увидел чернеющий на фоне снега черенок лопаты. Подошел, качнул – лопата легко выдернулась изеще не успевшего глубоко промерзнуть прикрытого снегом сухого песка.
Хозяин Пирата вернулся к саням, разгреб сапогами снег и стал неспешно копать яму. И в этом месте песок еще не промерз и был сухим и податливым.
Выкопав яму, мужчина постелил на ее дно один из пиджаков, другим накрыл собаку…
На крошечный холмик последнего пристанища своего друга он положил камень, принесенный с бровки карьера. Рядом воткнул лопату.
– Прощай, Пират, прощай, друг!
…Домой теперь уже бывший Хозяин Пирата возвращался тем же путем.
Рассвело. На березах, на кустах краснотала и багульника, на обметенных ветром от снега участках льда, на гладкобоких, не удерживающих снег валунах засверкал, запереливался оранжевыми огоньками иней.
Выйдя на опушку рощи, мужчина оглянулся и увидел… Об этом он не рассказывал никому, даже жене…
…Он увидел, как из сплетения серебряных инеевых кружев, ступая по его следам, вышла – не выбежала, а именно вышла – вышла шагом, хотя, как известно, собаки почти никогда не ходят шагом, – белая, очень белая, полупрозрачная собака.
Хозяин Пирата он, по-видимому, по-прежнему все еще, а может быть, и навсегда, оставался Хозяином Пирата, почему-то не испугался и даже не удивился. В белой полупрозрачной собаке, печально, одиноко и выжидательно замеревшей у кромки рощи, он узнал своего Пирата.
Хозяин Пирата остановился, поднял руку и указал в сторону карьера:
– На место, Пират! На место!..
Пират всегда был добрым и послушным. Он всегда беспрекословно выполнял приказания своего Хозяина, своего Повелителя, своего Друга… И когда, пройдя еще несколько шагов, человек оглянулся вторично – Пирата на опушке не было…
