У нас в кладовке сколькой год коляска детская стоит. Серега, внук, с сынишкой к нам приезжал. С Севера. Денежный. Стал обратно в дорогу собираться, решил коляску не брать. Он ее здесь купил. С Верой, женой евонной, в магазин пошли и Олежке, малышу своему, купили.
Уезжать, значит, стали, решили: «Ну ее, коляску эту… В самолет тащить… Пусть останется здесь до следующего приезда. У нас коляска для Олежки дома в два раза лучше этой есть».
С Севера… Богаты… Мне вон унты привезли: зимой-летом хожу – как новые…
Берите с Полиной нашу коляску и ходите с ней в магазин. Опора – лучше костылей, и что купишь – привезти можно… Приедут хозяева коляски – вернете. Себе свою купите. Денег-то, слышал, и у вас куры не клюют…
В магазины с коляской Виктор и Полина ходят по очереди. Питаются они раздельно. И продукты закупают отдельно.
Идет Виктор с коляской – его, пополам переломленного, согнутого, из-за коляски почти не видно. Мелькнет лысина, окаймленная пучками седых, давно не стриженных волос, и снова исчезнет. Только маты и проклятия, неизвестно кому адресованные – жене ли, бабке ли Тугуновой или всем нам, на одной земле с ним живущим, в одно время с ним живущим, а может, и тем, кто после нас жить будет, из-под коляски как мыльные пузыри выныривают и лопаются…
Идет Полина, как – не будем с копной сравнивать больную женщину – туча тяжелая дождевая, грозовая плывет. Сунешься – так громыхнет – долго будешь в затылке почесывать, вспоминать, кого из твоих дедушек и бабушек она помянуть, сажей мазнуть забыла…
– Что это они по очереди коляску катают? – как-то спросил соседку Губановых Татьяну Михайловну Савельеву, за три дома от Губановых живущую, агрономшу нашу, орденом Ленина за бывший колхозный труд награжденную, брат ее двоюродный, в гости с Урала приехавший. – Внучонка или внучку прогуливают, обихаживают?
– Не было у них детей, откуда же внукам взяться, – ответила Татьяна Михайловна. – Сколько лет вместе живут, столько и воюют. Как собаки лаются – людей не стыдятся… Придуривают…
А бабка Тугунова вскорости вслед за сыном в могилу сошла. Сердце не выдержало…
– Родился, вырос, закончил школу я в большом приграничном селе. Село расположено на берегу Большой реки. Раньше, до революции, оно имело статус казацкой станицы. А это означает, что строилось, заселялось оно не на месте, выбранном нашими прадедами-дедами, а по указам-приказам сверху, там, где нужен был казацкий пост для охраны границы.
Слева, справа, сзади села – степь. Бесконечная. От горизонта до горизонта. Спереди – река. За рекой – граница. Земля наша – камень – галька, щебень да песок. Деревья в селе не растут. Посадят люди саженец хотя бы тополя или черемухи – год-два поцепляется за жизнь, подрожит редкими крошечными листочками и умрет – засохнет. А вот картошка растет хорошо. Урожаи хорошие. Вкусная. Крахмалистая. Цветет – душа радуется. Но это, вы сами знаете, миг – неделя, другая. Круглый же год – село серое. Вид тоскливый. И степь вокруг серая. Ковыль да солончаки.
Вон поэты стихи пишут о родине. Как правило – тоскуют по родным местам, обещают, стремятся приехать в родные места. Не едут. Даже в какой-то песне поется: «А я все не еду – дела да дела…» В этом духе пишут. Живут в городах, по мере возможности в центральных, тоскуют, вздыхают, – не едут.
Не критикую. Констатирую. Это и ко мне относится.
Окончил школу. Поступил в техникум. После техникума срочная служба на Урале. Отслужил. Вернулся, но не в родное село – в областной центр. Здесь и живу, работаю. Жена – природная горожанка. Двое детей, тоже природные горожане.
– А мать, отец, родня? – негромко, стараясь не спугнуть исповедальное настроение рассказчика, спросил я.
– Никого там нет. Отец умер. Мама в Красноярске у брата живет. Он на три года младше меня. Инженер. Квартира трехкомнатная. Дочка замужем. Отдельно, там же, в Красноярске, с мужем и двумя детьми-школьниками живут. Жена у брата женщина хорошая, добрая. Мама не жалуется.
Другой родни в селе нет. Друзей тоже нет. Одноклассники все до одного разъехались. Кто учиться. Кто в армию. Некоторые после срочной службы в контрактники ушли. Оно и понятно. В селе молодым делать нечего. Колхоз еще в девяностых развалился. Большой был, крепкий. Главное направление – овцеводство. Пятнадцать тысяч овец имел. Две молочных фермы было. Полеводством занимались. Правда, урожаи были не очень. Степь. Земли тощие. Ветра постоянные. Поля вспашут, а тут суховеи. Пыль солнце закрывает. Тем не менее себя зерном, в основном фуражным, обеспечивали. Табунок лошадей голов в пятьдесят был – чабанский транспорт. В селе маслозаводик имелся. Хлебопекарня своя была. Все в одночасье исчезло. Перестройка проглотила, косточек не оставила.
