…А знаете, почему я о девочке в белом вспомнил? Мне кажется, наши села, деревни – это те же девочки в белом. Ранимые, хрупкие. Ломают, ломают их революциями, войнами, реформами разными, а потом удивляемся, почему они не растут, не богатеют, не расцветают, как, например, села какой-нибудь Южной Франции или Голландии, о которых нам журналисты с восторгом и с демонстрацией этих сел по ТВ рассказывают…
Небо светлело. Воздух свежел. Рассвет приближался…
В то время, о котором пойдет мой рассказ, браконьеров не было. Даже слова такого не было. Наоборот, к рыбакам, добывающим рыбу сетями и неводами, все относились с уважением. Старики и старушки называли их кормильцами, те, кто помоложе – добытчиками. В каждое окошко осевших и посеревших за годы войны домишек нашей деревни черными глазницами заглядывал голод. И если бы не рыбаки, к каковым причисляли себя и мы, подростки, и не щедрость нашего Онона, многие не дожили бы до спасительных сытных дней.
Рыбаков, да и вообще мужчин, в деревне было мало. Каждый второй не пришел с войны.
Так что для нас, удильщиков, места на реке было предостаточно – на выбор.
Я почти постоянно рыбачил на Курумнинской курье. Курумнинская курья, по моему мнению, если и не самая рыбная, то уж точно самая красивая. Онон и сам по себе красив. Истоки его, на обыкновенной школьной карте посмотреть можно, – в Монголии – в местах, никакими грязными стоками не загаженных.
Светлоструйная, привыкшая к степной свободе, к степному раздолью, река размашисто, широкогрудо выкатывает свои воды к подножию таежных хребтов Забайкалья и, отражая на своей зеркальной поверхности их сине-зеленые склоны, кажется еще светлее и глубже.
Впадины, морщины между крутобокими хребтами и древними, подернутыми седыми мхами скалами, – курьи, так в наших местах называют тихие заливы. В них нагуливают жир золотобокие увальни – караси и сазаны, дремлют на мягком иле сомы и налимы. На устьях курей, на стыке их с течением, любят охотиться за теми же карасями, сазанами, сомами, налимами и прочими обитающими в курьях рыбами, а также иногда проплывающими вдоль и поперек по течению белками, бурундуками, ондатрами, огромные широкопастные, лопатохвостые таймени.
Герасим Тимошевский занял, застолбил место на устье Курумнинской сразу после прихода с войны, задолго до того, как начал обживать ее я.
Рыбачить я лет с десяти начал. Правда, рыбачил только днем. На ночные рыбалки мама меня не отпускала. Жили у нас по соседству старые рыбаки – дедушка Павел и дедушка Аким. Парочку раз брали они меня с собой на «ночевку», так у нас ночные рыбалки назывались. Но пользы, видимо, от меня не много было. А улов, по незыблемым рыбацким законам, на троих делить приходилось. Обойти, обделить мальца ни у одного настоящего ононского рыбака совесть не позволит.
В двенадцать лет я получил право ходить на ночные рыбалки со сверстниками и ребятами постарше. Не очень хотелось маме и отцу, да и их матерям, отцам давать нам такое право. Мало ли что может с детьми случиться ночью у реки, у костра. Оступится пацан с крутого яра, пыхнет на уснувшем мальце одежда от искры костра… Но ночные рыбалки во много раз добычливее дневных. И в голодные годы это тоже приходилось учитывать.
…Сказочно красиво ночью на речных берегах. Гладь речная, в темноту уходящая, началом моря великого, безбрежного грезится. Небо, тысячами звезд расцвеченное, тоже о своей бескрайности, бездонности напоминает. Отроги хребтов, на которых то тут, то там гураны сторожко басовито рявкают, заслоном перед тобой от всего прочего мира с его суетностью, бренностью стоят.
Года два походили мы, пацаны околоточные (нашего околотка), на коллективные ночные рыбалки и начали на одиночный лов переходить. Колхозом рыбачить хорошо, весело. Но там, где веселье, шум, гам, доброго клева не жди. Рыба тишину больше самой смачной наживки любит. Да и опять же улов делить не надо. Что поймал – то твое, ни ссор, ни обид.
