Яшка наклонился, поднял одну из книг, врастяжку прочитал:
– Ле-е-е-в То-о-лсто-о-о-й, «В-о-с-к-р-е-с-е-н-и-е» – выходной день, значит. Вишь, он, Толстой, какую толстую книгу написал – по себе, значит. А стоит она… – Яшка перевернул книгу и присвистнул, – аж почти три рубля. У нас же мужики в колхозе в прошлом году два месяца на покосе вкалывали – по шесть рублей заработали, да и те с них после за еду высчитали. Понял?
– Не.
– Что – «не»?
– Ну ладно – списали, а зачем же рубить? Отдали бы в библиотеку или просто бесплатно раздавали – пусть бы все читали. У нас в библиотеке сельской все книги уже рваные, сто раз клееные-переклееные.
– Во даешь! – усмехнулся Яшка. – Мудрец! Да разве можно товар какой народу раздавать? За это сразу всем башки поснимают. Задаром раздашь – вообще никогда покупать никто ничего не будет. Вон в прошлом месяце мы две бочки селедки в острове закопали. Завезли по весне, по теплу. Стояли, стояли, никто не покупал – дорого. Завоняли. Списали – и в землю. По акту. Все в порядке.
– Дя Яш! – увидя, что Яшка поднимается, а значит – нашему разговору приходит конец, противно, тоненько и жалобно заверещал я. – Дайте мне хоть одну книжку – ну хоть тонюсенькую-тонюсенькую, самую недорогую.
– Что-о-о-о? А ну-ка, вали отсюда. Ты что это на заборе повис? Увидят – в тюрьму пойдешь. Кто знает, что здесь делаешь? Может, воровать-грабить намерился? «Да-а-й…» Дашь тебе книжку – и без работы останешься. В колхоз пойдешь за трудодни уродоваться, по шесть рублей за два месяца упираловки на покосе получать. Да и те потом за жратву вычтут. Нет, брат, шалишь! Вали отсюда, вали!
Тяп!
Тяп!
Тяп!
Ранней весной село начинало голодать. Осень, зиму еще как-то держались. Выручали картошка, овощи, коровенки. Иные – побогаче – забивали свиней. Кожу со щетиной сдавали государству, а мясо экономно растягивали до весны.
К концу марта – апрелю вымерзшие за зиму, костистые коровенки давали литр молока или не давали его совсем. Картошка, овощи подходили к концу, а мясо и зимой бывало не у всех.
Выручала река. К этой поре лед у берегов начинал подтаивать, рыхлеть, появлялись первые полыньи. К самому берегу в поисках тоже оскудевшей за зиму пищи подплывали пятнистые желто-черные налимы, и все наши пацаны устремлялись на рыбалку. Притом на рыбалку с ночевкой (говорили – «на ночеву») – налимы ловились да и сейчас ловятся только ночью.
По мере возможности подстраховывая друг друга, мы плашмя ложились на рыхлый лед, подползали к полыньям возле коряг и спускали в них тыклуши и одинарки. Тыклуша представляла собой таловую палку, на конце которой привязывался коротенький поводок с одним крючком, чтобы попавшийся налим не завел леску в корягу. Одинаркой мы называли ту же тыклушу, но с двумя-тремя крючками. Ставили ее так же, как тыклушу, но на чистое – без коряг – место.
Ночью, подсвечивая друг другу головнями, мы проверяли свои снасти, снимали попавшихся налимов, наживляли на крючки свежих гольянов или пескарей, которых ловили для этого корчагами в тальцах – не замерзающих даже в трескучие морозы ключах-родниках, и снова приводили тыклуши и одинарки в боевую готовность.
Пойманных налимов никогда не ели – знали, нас ждут с рыбой дома.
Мартовско-апрельские ночи, несмотря на то, что мы рыбачили компаниями по три-четыре человека (оптимальное число рыбаков), всю ночь жгли костры, развлекались как могли и даже умудрялись час-другой поспать, – казались долгими и были еще очень холодными. И потому нам ночью очень хотелось есть. Мы пекли картошку, поджаривали на палочках кусочки хлеба, то и дело разогревали кипяток – чай.
Чтобы заглушить голод, мы иногда курили «тянучки» – сухие тоненькие тополевые корешки. Сладковатый дымок щипал языки, и иногда казалось, что есть при курении «тянучек» хочется меньше. Но это только казалось…
…В ту весну мы рыбачили втроем: Петька Иванов, Ванька Никифоров и я. Петька и Ванька росли без отцов – у того и другого они погибли на фронте, семьи их даже в нашем селе считались (действительно были) крайне бедными, и мои друзья-напарники не могли взять с собой на рыбалку даже вдосталь картошки. Ту, что брал я, мгновенно съедали и начинали тянуть время до утра. А оно тянулось очень медленно, даже тогда, когда мы курили «тянучки».
…Ночами по всему берегу реки против нашего села золотилась цепочка огней рыбацких костров. Чтобы скоротать время, мы, рыбаки, нередко ходили то к одному, то к другому ближайшему костру – интересовались ходом и результатами рыбалки, а иногда обменивались крючками, лесками, делились наживкой.
Вот и в ту памятную ночь я, Петька и Ванька пошли к соседнему костру, у которого ночевали двое братьев – Ганька и Венька Белобоковы. Подойдя к ним, мы сразу же учуяли вкуснющий запах жареного мяса. Ганька и Венька держали в руках таловые палки-шампуры, унизанные ломтями еще фырчащего от жара мяса, и с аппетитом ели его.
Мы разинули рты:
– Откуда? Где взяли?
