Братья смутились. Некоторое время они молчали, но, видя, что им от нас не избавиться, кивнули на чернеющие за кругом света от костра кусты:
– Там дохлая лошадь лежит. Хотите мяса – жарьте, ешьте.
– Но она же дохлая…
– Была бы живая, не лежала бы и мяса бы не было.
С минуту потоптавшись у белобоковского костра и буквально опьянев от аппетитного запаха жареного мяса, мы молча, чуточку стыдясь друг друга, направились к кустам, в которых лежала дохлая лошадь…
И был пир.
И от костра к костру ползла, бежала, катилась, летела соблазнительная весть о возможности полакомиться, насытиться мясом…
И шли к белобоковскому костру, стыдясь друг друга, изголодавшиеся пацаны, шли, стараясь не думать, не говорить о том, что они едят мясо дохлой лошади. Мы просто хотели мяса и ели его.
Мы просто хотели жить и расти.
И жили, и росли…
Мой друг Ленька Боголюбов вдруг вырос и заженихался. Да-да, все это случилось вдруг. Вообще-то Ленька был старше меня лет на пять, но это ничуть не мешало ему вместе со мной гонять голубей, шляться с удочкой по речным протокам и даже мастерить игрушки – деревянные сабли и автоматы. В те послевоенные пятидесятые годы деревянные сабли и автоматы очень ценились, и авторитет каждого пацана во многом зависел от наличия у него боевого арсенала и от количества в нем такого оружия.
Ленька учился в параллельном моему седьмом классе. Его класс так и называли – «параллельный седьмой». Учились в нем парни-переростки, отставшие от учебы в годы войны. Некоторым из них было по восемнадцать лет, и сразу после окончания параллельного седьмого их призывали в армию.
Учились в том классе и взрослые девушки, но мы – малявки, как называли нас некоторые «параллельные» семиклассники, не обращали на них никакого внимания.
И вот мой друг Ленька Боголюбов вдруг вырос и заженихался.
Обидно вырос и обидно заженихался. И прежде всего обидно для меня.
– Вот что, Санька, – сказал он мне по дороге в школу. – Ты на переменах не очень-то лезь ко мне, а то некоторые могут подумать, что я с малявками вожусь, а значит, и сам еще малявка.
– Знаю я этих некоторых, – голубиным грудным голосом – горло и грудь мне переполнила обида – откликнулся я. – Вон пацаны говорят, ты в прошлую субботу из кинохи за Надькой Усольцевой увязался и возле ихнего дома два часа торчал. А мы на рыбалку с тобой собирались… Подумаешь, большим стал…
– Не большим, а взрослым, – важным баском ответил Ленька, и целых полчаса мы шли молча.
Вечером я не вытерпел и пришел к Леньке.
Открыл дверь – отшатнулся. Прямо перед дверью на бельевой веревке – лозунг. На белой тряпице черные буквы. «Нетто… Брутто… Цукар… 100 кг» и еще что-то – помельче.
– Вишь ты, Сашок: Ленька-то мой взрослый стал, заженихался, знать. Насел на меня – не буду в заплатанных штанах ходить, и все. А где я ему новые возьму? Где? Так и говорю ему – где? Был бы отец живой – глядишь, были бы и новые штаны. Вон те, у кого мужики с войны вернулись, уже оперились – ниче жить стали. Ганя Васильев крышу новым тесом покрыл… Нет, уперся как боровчан – не пойду в школу в заплатах. Раньше ходил – теперь не пойду. Конечно, заженихался. Высмотрел кралю – вот и не пойду. Ладно, что у меня мешок из-под сахара в казенке уже много лет лежал. Вот простирнула – сошью штаны, синькой покрашу, глядишь, и ниче будет, – будто из пулемета выстрелила в меня рой сбивчивых слов Ленькина мать тетка Устинья.
– А Ленька где?
– Да где же ему быть… Говорю же тебе – заженихался, поди. Каждый вечер – в клуб да в клуб. Управы нет. Был бы отец живой…
…Через неделю вдруг выросший и заженихавшийся мой друг Ленька Боголюбов явился в школу в новых, незаплатанных густо-синих штанах.
Штаны из мешка получились что надо. Вот только на самой заднице Леньки из-под синего четко проступало черное: «100 кг».
Никто не смеялся.
Никто не дразнился.
Все ходили в заплатах.
Миша Фурц был бобылем и инвалидом. Еще в младенчестве каким-то образом сунул пальцы в жернова мельницы-крупорушки. Началась гангрена – отрезали руку.
Отец Миши Фурца погиб на фронте. В сорок третьем в голодуху умерла мать. Жил Миша с теткой, а потом умерла и тетка.
Домик Миши стоял на пустыре между кузней и протокой. Домик был маленький, тусклый, серый, без возраста. Миша был похож на свой домик. Он тоже был маленький, тусклый, серый, без возраста.
Миша сапожничал, приспособился чинить обувь одной рукой. Тем и кормился. Кормился, в отличие от многих прочих односельчан, довольно сытно. Оно и понятно. В колхозе на трудодни почти ничего не давали. Копейку в живом виде видели только учителя да продавцы магазинов – сельпо, сельмага и Золотопродснаба. Почему и откуда появился в нашем селе этот Золотопродснаб, никто не знал. Золота ни в селе, ни в округе у нас никогда не было.
Миша был нелюдим. Примет, выдаст сапоги или валенки, пересчитает рубли-копейки, если заказчик при деньгах, или покажет колхознику, куда ссыпать принесенное ему в уплату за работу зернишко – и привет!
