И наконец услышав, что «летчица» не померла, а просто потеряла сознание от вони и жары в нашем клубе, сразу же перестали ей сочувствовать, и, наоборот, послышались негодующие, обиженные голоса:
– Ишь ты, какая цаца! Душно ей, видите ли… От нас ее тошнит… Ну и сидели бы в своей Москве!..
– Нами, сельскими, брезгуют! Привыкли к одеколонам разным… Поди-ка, один шоколад едят.
…Не знаю почему, но на следующий день к дому бабки Митрофанихи я не пошел. Не пошли и мои друзья Петька Иванов и Ванька Никифоров.
Из села летчик и «летчица» Тихвины уехали незаметно…
Родители мои были учителями, и почти каждый день к нам заходили их коллеги – по делу и без дела, просто посудачить, чаю попить, о своих учительских делах потолковать.
Стоит, бывало, зайти к нам какому-нибудь учителю или учительнице, мама посмотрит на меня, поведет строго бровью – и все понятно: надо скрываться или смываться, как говорили мы, пацаны. Уйду я в комнатушку за русской печью и ворошу книжки. Дверки же в комнатушке фанерные, и я, даже не желая того, многое из учительских разговоров слышу…
Как сейчас помню этот день. Сели мы за стол обедать. Мама уже и чугунок со щами на середину стола поставила, и хлеба нарезала, а тут дверь – грох! – нараспашку, врывается к нам учительница Анна Ивановна Пупышева, врывается – смеется и плачет:
– Счастье-то, счастье-то какое! Нет, нет – не верю! Неужели же я в Москве побываю и самого товарища Сталина увижу!
Подскочили к Анне Ивановне мама с папой, подхватили ее под руки, на скамейку усадили, воды поднесли, и уж только тут мама меня в мою комнатушку запечную турнула:
– Сиди и не высовывайся. Видишь, Анна Ивановна заболела! С вами любой с ума сойдет…
Но, как выяснилось вскоре, Анна Ивановна ни с какого ума не сходила. Действительно, назначили ее делегаткой на учительский съезд и в Москву направили – Ленина в Мавзолее посмотреть, дорогого товарища Сталина, друга всех советских учителей и детей, в живом виде увидеть и послушать. Ну разве же не счастье это, от которого действительно можно и с ума сойти?! Уехала Анна Ивановна, а мы всем селом стали ждать ее возвращения. Вот приедет, порасскажет… Вот уж будет что послушать, чему подивиться…
Дождались. Вернулась наконец-таки из Москвы Анна Ивановна. Живая вернулась, здоровая – о Москве, о съезде, о товарище дорогом Сталине рассказывает. Но странно как-то рассказывает – интересно, а без вдохновения, без внутренней радости, без счастья того лучистого, с каким в Москву уезжала. Все это заметили, но отнеслись с пониманием: «Дорога дальняя. Семь тысяч километров от нас, от нашего села, до Москвы – любой устанет…»
Прошло некоторое время, и я нечаянно узнал причину нерадости, несияния Анны Ивановны, от нее самой узнал, из-за печной комнатушки своей невольно подслушал.
Пришла как-то Анна Ивановна вечером к нам в гости. Поставили мама с папой на стол самовар, меня за печку турнули.
Сидят, чай пьют, разговаривают все о той же Москве, о съезде учительском, о товарище дорогом и любимом Сталине…
Сначала о Москве и о съезде громко и нормальными голосами говорили, и я к ним не особенно прислушивался, книжку с картинками листал, а то, о чем говорилось, нам Анна Ивановна уже пять раз на уроках рассказывала.
Но вот заговорила мама, папа и Анна Ивановна о вожде великом и мудром, и разговор почему-то на шепот перешел. И этот шепот я почему-то стал слышать даже лучше, чем нормальный – громкий – разговор.
– Только никому… Только никогда… – зашептала Анна Ивановна. – Только вам… Во время перерыва Сталин из президиума в зал спустился и стал к нам подходить. Оцепенев, мы не шелохнемся: неужели такое быть может? Сами себе не верим. А он идет, улыбается, и… знаете… знаете… Такой маленький… рябонький… коротконогий… пузатенький… волосики и усы седые и редкие-редкие… Не знаю, как другие, но я сразу поняла – никакой это не Сталин. Не может товарищ Сталин таким быть, не может. И никак я теперь не пойму – зачем же нас в Москве обманывали, не того Сталина показывали… зачем? Вот я все об этом думаю и ничего понять не могу. Может быть, тот настоящий товарищ Сталин заболел. Но тогда бы так и надо было сказать – зачем же нам такого-то замухрышку рябого, редкоусого подсовывать? Ну а вдруг это был действительно настоящий Сталин, тогда какой же это товарищ Сталин? Запуталась я, совсем запуталась. Только вам говорю… Только вам… Никогда никому не рассказывайте, пожалуйста… – И Анна Ивановна зарыдала, забилась в истерике.
Меня она тогда не видала и ни о чем не просила. Но я, мама и папа не только не рассказывали, но и друг с другом многие годы об этом не говорили.
Каждому рассказу, каждому разговору свое время.
Я полюбил его сразу, как только Анна Ивановна ввела в класс высокого веснушчатого… одноглазого парня. Да-да, не мальчишку – пацана, парня.
