Охотники приходили. Молчаливо рассаживались на лавки. Курили. И только после долгого молчания и отпыхивания кто-нибудь хрипло вздыхал:
– Не фартит…
– Но завтра – верняк. Следы свежие видел. Рядом ходит, – не обращаясь ни к кому конкретно, будто размышляя вслух, негромко басил второй.
– Конечно, верняк. И я видел… Самого видел. Здоровенный бычище. В ернике – лежка. Весь багульник вышаркал.
Пустыми домой идти – живой стыд. Скажут: «Неделю в тайге отирались – рябка не добыли…»
Из тайги мы вышли с голубицей и брусникой в желудках – голодными и уставшими.
Вернувшись домой, мы тут же распаковали мой рюкзак и через полчаса, похохатывая и подтрунивая друг над другом, вспоминали свои таежные приключения.
Голод, который мы тогда испытали, не был голодом. Три дня на ягодной диете – великолепная разгрузка для желудков…
О голоде военной поры и первых послевоенных лет, настоящем голоде, я знал из рассказов мамы и бабушки.
А вот с недоедом был знаком не понаслышке.
В то время, о котором я начал рассказ, мы, селяне, уже не голодали. У многих уже были коровенки. Многие заводили свиней, держали коз, имели кур. Спасали нас от голода и наши огороды. И наверное, уже в то время не было не только голода, но и недоедания. Но по-настоящему накормиться, насытиться крестьянам, а к таковым можно было отнести и семьи учителей, медработников, почтовых работников, в значительной степени живущие также за счет своих подворий – тех же коровенок, кур, огородов, – мешали налоги.
Налогами были обложены все и все. Все крестьяне, вся сельская интеллигенция платили налоги за землю, за своих буренок, хрюшек, кур, коз… по утрам после дойки хозяйки коров сдавали на молокоприемный пункт почти все молоко. То, что оставалось после сдачи налога, шло на выпойку телятам, малолетним детям и на забелку – забеливать чай.
О роли чая в нашей тогдашней жизни стоит сказать отдельно. Беленный молоком чай во многих семьях заменял все блюда – и первое, и второе, и третье – суп, щи, борщ, котлеты, рагу, телятину, индюшатину, осетрину… какао, кофе, компот, кисель…
– Что-то есть сильно захотелось, – говорил богатырь-лесоруб. – Надо чаю попить… – И выпив пяток стаканов – литровую алюминиевую кружку чая, – снова принимался за работу.
– Проходи, садись, чаевать будем, – говорила соседка соседке, подруга подруге, заглянувшей в ее дом.
– Спасибо. Я поела (именно не попилапридтипоела), – отвечала гостья. – Я к тебе, Петровна, и прибежала заварочки одолжить. Скоро мой Прохор из кузни своей на обед должен прийти. Сама знаешь – работа у него тяжелая. Помахай-ка целый день молотом… Накормить надо как следует. А у меня заварка кончилась. Ты уж займи мне щепотку.
… —Чай не пил – откуда сила? – шутили селяне. И стряхивая, прогоняя уныние, с усмешкой добавляли: – Чай попил – совсем ослаб.
…Яйца уходили на оплату налогов на кур, на те же яйца. Налоги на свинью забирали изрядную долю свинины. Кроме того, хозяин свиньи должен был после ее забоя сдать государству ее кожу – из свиных кож шили кирзовые сапоги, куртки, сумки и т. п. Государство забирало даже щетину.
Мясо свиньи, как правило, уходило на продажу. Денег на трудодни колхозники не получали. А людям требовались одежда, обувь, лекарства, посуда, инвентарь… Все, без чего мы не обходимся и сегодня.
…Нет-нет, от голода мы тогда не умирали, уже не умирали. Но чай с забелкой, а часто и без забелки можно назвать символом того времени.
Именно эту «сытость» без сытости я называю недоедом.
О, как хотелось вволю наесться хлеба, мяса – много, много мяса, – напиться вволю молока!
Вот и спешили дети и взрослые к бойне, стоило кому-нибудь увидеть хотя бы небольшое движение людей или скота:
– Авось удастся поживиться кусочком мяса, жира, баночкой крови.
В убойные дни дядя Ваня превращался… Не могу подобрать точного слова, чтобы сказать в кого… ну, да ладно – в большого, большого начальника. Как каждому большому начальнику всегда ему требовались помощники. Вот и спешили к бойне все кто мог, надеясь, что дядя Ваня выберет себе помощников в первую очередь из первых прибывших к бойне.
Никто не кричал, не суетился, – знали дядя Ваня не любит шума, суеты, толкучки. Все улыбались, обласкивали дядю Ваню глазами, гримасами, жестами выражали готовность ринуться выполнить любое приказание бойщика.
Дядя Ваня, по-маршальски выгнув грудь и расправив широки плечи, обтянутые бледно-зеленой застиранной рубахой, важно, медленно – не ходил – прохаживался на коротких толстых ножках вдоль строя добровольцев принять участие в трудном, страшном, кровавом деле.
– Тэ-э-э-к-с! Нужны трое помощников. Беру…Тэ-э-э-к-с…
– Дя Ва… – не выдержал рядом со мной стоящий мой закадычный друг Ленька Боголюбов.
Я толкнул Леньку локтем в бок:
– Ты же знаешь. Он не любит…
– Кто вякнул?! – дернув тяжелой головой, бросил гневный взгляд в нашу сторону бойщик.
Сутунок явно наслаждался своей властью, самолично присвоенной, захваченной властью.
