В разговоре-щебете девчонок Марийка участия почти не принимала, думала: а как там папа, каким она его увидит – трезвым, как вчера и позавчера, или снова пьяным?
Папа – Ванька Пузырь Шестопалов – для Марийки всегда был и остается просто папой. А папа – это все, что она имеет, абсолютно все. Маму она не знает. Мама Марийки исчезла – сбежала от мужа и дочки давным-давно, девочке тогда, по рассказам отца, было два года. В то время, опять же по его рассказам, отец водку не пил, Пузырем не назывался, работал на элеваторе и даже несколько раз получал премии за хорошую работу.
Почему мама сбежала от нее и непьющего папы, девочка не задумывалась. Маму не помнила, а поэтому по ней не тосковала. Иногда испытывала то ли зависть, то ли обиду. У других девочек и мальчиков мамы, у нее нет. Но обида или зависть были какими-то маленькими и недолгими. Когда она была маленькой, папа ее или действительно не пил, или она не замечала этого, не умела замечать. Подросла – научилась жалеть отца так, как на Руси во все времена женщины – жены, матери, сестры, дочери – жалеют мужей, сыновей, братьев, отцов, попадающих в тугие, неразъемные кольца зеленого змия.
– Напоили тебя, касатика. Злые люди напоили. Пусть бы у них водяра в горле комом встала! Напоили! – причитает старушка-мать, таща на костистом горбу двухметровое (в длину и ширину) дитя. И охает, сердечная, плачет, и на злых людей гнев Божий призывает. Напоили!..
А дитя пьяное, злыми людьми напоенное, едет на матери, волочит по пыли сапожищи пятидесятого размера и от жалости к самому себе всхлипывает:
– Напоили, маманя. Напоили. Не сам пил – заставили. Да, а чё, заставили…
Быстро миновав стадию рядового пьяницы и буквально на глазах всех односельчан почти мгновенно превратившийся из Ивана Шестопалова в алкоголика Ваньку Пузыря, отец Марийки, а вместе с ним и Марийка, даже в чем-то, как это ни грешно говорить, выиграли. Рядовой пьяница, отпускаясь на дно своего бытия, должен, обязан подкачивать, утяжелять себя ежедневными, а еще лучше ежечасными дозами водки и прочих спиртосодержащих веществ. Пропусти две-три «подкачки» – и начинаешь всплывать. А всплыв – протрезвев, увидишь себя трезвыми глазами – и головой об стенку. Страшно. Мерзко. Отвратительно.
Алкоголик – существо донное. Достиг дна – и всё, дальше опускаться некуда. Можно сделать передышку. Можно оглядеться. Можно и даже нужно сделать передышку. И иногда, как это ни странно, такие передышки длятся долго. И опять же иногда алкоголик (по-нашему, по-местному – алкаш) сам удивляется нежданно-негаданно появившейся у него способности не пить и месяц, и два, и три… Вот тогда-то алкаш, уверовав в свою силу и стойкость перед змеем-искусителем, может всенародно объявить:
– Все! Я в завязи! Больше – ни-ни, ни глоточка. Начинаю новую жизнь.
И тогда друзья-собутыльники, смиренно опустив глаза, со скорбными складочками у кромок губ (еще бы – они теряют своего соратника, проверенного в десятках пьянок, надежного, верного, всегда готового к новым застольям собутыльника) говорят, говорят тихо и задушевно:
– Ну что же, брат, – по последней…
– Я же сказал: в завязи!..
– По крохе, по росиночке… Уважь!
«Уважь» – стальное звено короткой, но неразрывной цепи «Ты меня уважашь?!», с помощью которой пьяницы, и начинающие, и продолжающие, и заканчивающие свой жизненный путь с дырами в желудке и разложившейся печенью, втягивали и втягивают в свои компании новых членов. И поддавшись теперь уже древнему инстинкту, завязывающий пьяница уважает – развязывает.
Настоящий же, полноценный алкаш никаким призывам, никаким инстинктам не поддается. И прежде всего потому, что его не приглашают к столу (к поляне, к крышке мусорного бака, к могильному холмику – на Руси пьют везде) даже его бывшие собутыльники: «Раскупоришь Ваньку – не соберешь… Да ну его нафиг!»
Настоящий алкаш пьет метко, но редко. И общаться с ним, даже жить (жизнь и не то делать заставляет), спокойнее, чем с каждодневным, только еще идущим ко дну пьянчугой.
…Раза три-четыре в год Марийку забирает к себе тетя Поля, белоснежно-седая, узорно-морщинистая, но энергичная, крепкая семидесятилетняя женщина, живущая в маленьком домике недалеко от Шестопаловых. Тетя Поля женщина суровая, но добрая – именно женщина, а не бабушка. Звать себя бабушкой она запретила даже своим внукам:
– Какая я бабушка? Слава богу, еще сама себя обихаживаю, картошку вон сажу, своей капустой гостей угощаю… Руки не дрожат, зубы целы, за пенсию расписываюсь – очки не надеваю…
Тетя Поля – Полина Дмитриевна Полевая – живет одна, хотя тут же в селе живут два ее сына и дочь. Сыновья и дочь оказались плодовитыми, многодетными. Раз пять в день в ее домик забегают внуки и внучки:
– Те Поль, мы проголодались!
– Те Поль, дай десяточку на мороженое.
– Вот надоели так надоели! Целый день жарь, парь, тарелки да ложки мой. Приходили бы уж сразу скопом, как солдаты на обед. Накормила бы – и шагом марш! – ворчит Полина Дмитриевна, но внучат, да и увязавшихся за ними мальчишек и девчонок кормит от души и никого не отпускает из-за стола голодными.
