Пальцы наткнулись на что-то скользкое, холодное. Перед носом Демьяна вынырнуло лицо, полупрозрачное и гладкое, как обмылок. Открылись белесые глазища Нинки-фараонки.
– Чем копать-то будешь, родной? – насмешливо крикнула Акулина.
Демьян отступил назад, стараясь не совершать резких движений, Нинка последовала за ним. Зна́ток откашлялся, попросил сипло:
– Нинусь, мне б гэта… под мельницу бы залезть.
Фараонка зашипела, булькая ноздрями:
– Сам наказал схоронить… Сам говорил не пущать…
– Видала, Нинусь, хитрый якой? – вовсю веселилась ведьма. – С долгов слезть решил! Перезахоронить як заложного, значит, шоб я упокоилась. Вот так жук!
– Жу-у-у-к? – угрожающе прожужжала фараонка, следуя за знатком.
Демьян, отступая, споткнулся о лопасть колеса и шлепнулся задницей в воду; его лицо оказалось напротив раскрывшейся щучьей пасти, полной острых кривых зубьев.
– Жук-жук. Яшчэ какой жук! – подтвердила Акулина.
– Жу-у-у-ук!
Взметнулся длинный рыбий хвост – хлестнул угрожающе по воде, и Нинка рванулась вперед в ворохе брызг и комьев ила. Жигалов отшатнулся, закрывая лицо и напрочь забыв про банку, и тут почувствовал, как та выскальзывает из рук. Заметив это, зна́ток выпучил глаза и закричал:
– Банку! Банку держи!
Но, когда он сказал «держи», та уже коснулась пузатым боком плоского камня у самого берега. Раздался звон, дно банки отлетело, и наружу выкатился влажно поблескивающий не то клубок, не то мяч – не разглядеть, будто сквозь пальцы смотришь; тянулся за ним длинный тонкий шнур, как кишка или хвостик. Этот мяч прыгнул вправо, влево – Жигалов, как ни старался, не мог сфокусировать на нем взгляд. А потом оно все же остановилось. Больше всего чудо-юдо походило на кусок сырой печени или слипшийся моток свиной требухи. Но стоило присмотреться, как в едва заметных, проступающих сквозь склизкую оболочку чертах Жигалов разглядел скрюченные ручки-ножки и даже как будто головку. Вспомнилось, как их водили в музей судебной медицины – на зародышей в банках глядеть. И сейчас перед ним на траве перекатывался такой же зародыш. А шнур, выходит, пуповина. Стоило ему все это осмыслить, как шар издал жуткий, режущий слух визг, настолько громкий, что Жигалов даже уши заткнул. Нинка остановилась, с любопытством разглядывая собрата из Нави.
– Это кто еще такой? Что за тварь? – заорал майор на ухо Демьяну, который споро отползал от суседки спиною вперед. Выхватил пистолет, направил на дрожавший и набухавший, как поднимающееся тесто, ком.
– Того! Ховайся! Кровь бабскую почуял! Убери ты пукалку свою, не допоможет…
А шар все набухал, раздавался в размерах, став сперва размером с теленка, а потом и со стог сена, и продолжал расти дальше. Он раскрывался, как кочан капусты; с чмоканьем отлипали ставшие теперь без надобности какие-то пленки и лохмотья. Вот прорезалась одна ручка, вот вторая – и над прудом теперь возвышался огромный уродливый зародыш – весь красный и кривой, недоношенный и отверженный. Заросшие кожаной пленкой темные глазища глядели с такой тоской и болью, что аж душу рвало и рыдать хотелось. Чудовищные ноздри раздувались, втягивая воздух.
– Да кто это такой, знахарь? – шепнул Жигалов, завороженно разглядывая кошмарного гиганта.
– Игоша. За домового мне был, – спокойно и как-то отстраненно отвечал зна́ток. – Он у мене под половицами обнаружился, да я и пригрел сдуру… Одна беда – як баб с месяками почует, дык святых выноси. Я даж Полкана натаскал, шоб их и на порог не пущал. А тут, бачь, Демидовна, можа быть, порезалась где или день у ней такой, женский, случился. Да и неважно ужо.
– Почему?
– Потому. Допрыгались. Зараз такое буде…
Младенец наконец остановил свой взгляд на ведьме на той стороне пруда и гневно заревел – как может реветь только нерожденное дитя, которое лишили жизни. С деревьев сорвались птицы, мелкая живность – белки да мыши – рванулась прочь от пруда, даже жуки-плавунцы нырнули под
воду, а водомерки заскользили куда подальше. Колонноподобная нога опустилась в воду, взбаламутила ил на дне, а вылезший из банки паскудник уверенно двинулся к занявшей чужое тело Акулине. Поперек игоше, оскалив зубья, устремилась Нинка-фараонка; она жужжала, что комбайн:
– Жу-у-у-у-у-ук!
Демьян шепнул Жигалову:
– А теперь – деру!
И оба рванули прочь от пруда, когда два чудовища сошлись в битве. Нинка напала первой. Распахнула широкую пасть – оттуда выкатился длинный синий мертвецкий язык, полезли наружу всякие улитки, насекомые, лягушки и мелкие караси. Те облепили зародыша, приклеились к блестящей коже. Фараонка издала яростный рев, вздыбилась на мелководье, демонстрируя растущий из задницы рыбий хвост. С ее блестящего чешуйчатого тела стекала вода, и в кровавом свете заката покойница даже казалась по-своему красивой.
– Нина, бей его! Бей немца! – подначивала с другого берега Акулина.
