Сверху начал забрасывать сырой землей, однако труп то и дело будто стряхивал с себя ил. Вспомнился совет Космача – они тогда целый отряд фрицев порешили, а сами ту же точку заняли. Тела в реку бросили – а те знай себе по течению поплыли. Космач тогда их отчитал на чем свет стоит, а потом пояснил так:
– Ты, малой, коли мертвяка утопить решил – ты ему легкие перво-наперво вскрой, шоб его воздух наверх не тягнул. Пущай на дне рыб кормит.
И Дема принялся вслепую рубить лопатой то место, где, по его мнению, должна была находиться грудь Акулины. Грудь, которая грезилась ему в долгих ночных бдениях с винтовкой в обнимку. Рубил снова и снова, погружая лопату во что-то хрусткое и мягкое; кажется, ему даже послышались всхлипы. Наконец, обессилев, он взобрался на берег и в который уже раз безудержно разрыдался. Смерти родных и любимых навалились тяжелым грузом. Хотелось вытащить из воды Акулину, броситься в ноги, вымолить прощение, забрать грех, но то и дело в темном зеркале пруда возникал водоворот той нестерпимо ужасной воронки на самом дне Пекла.
Внезапно из воды возникла девичья голова, облепленная мокрыми волосами. Над ухом прилипла улитка. При виде этой головы Дема отпрянул назад – выглядела башка страшно: половину лица занимала ощерившаяся крокодильими зубами пасть.
– Чаго тут забыл, знающий? – подозрительно прошипела вынырнувшая из пруда тварь. – На кой ты мне гэту притащил?
– На кой? Ты кто такая? – бессмысленно переспросил Дема, думая, хвататься за клюку или за винтовку супротив такой нечисти.
– На кой? Кто такая? – оскалилась всеми зубьями нечистая. – А ты шо, на немцев робишь? На жуков? А мож, и ты – жук?
Фараонка погрузилась в воду и спустя мгновение вынырнула у самого берега, навалилась бледными сиськами на берег и клацнула челюстями у самой Демьяновой стопы. Тот отдернул ногу.
– Да на яких немцев, заполошная? Я сам их… партизан я, во!
– А гэта тады кто? – Тварь дернула подбородком в сторону вновь всплывшего трупа; чешуйки на ее коже разгладились, пасть приобрела обычный размер, и тут в очеловечившихся чертах ее лица Дема узнал…
– Нинка? Землянина Нинка? Ты, шо ль?!
– Мож, и я. А мож, и не я. Усе жуки немецкие забрали…
– Так и тебя фашисты, значит… – Дема не договорил. В голове возникла идея. – Слухай. А можешь ее у себе схоронить? Он кивнул в сторону всплывшего на поверхность брезентового мешка.
– Ее-то? – Нинка совсем по-девичьи хихикнула. – А на кой?
– Дык гэта, Нинк… от немцев мы ее ховаем. От жуков то есть.
– От жуков? От жуков схороню… От них схороню, заховаю так глыбоко, что никто и никогда не найдет, никто больше не тронет, никто больше не будет своими пальцами…
И, юркнув быстро под мельничное колесо, Нинка зацепила брезентовый мешок, навалилась сверху и принялась утрамбовывать его в илистое дно, распугивая ленивых рыб и прочую живность. После – выскочила из воды, всплеснув длинным хвостом, и села на мельничное колесо; то заскрипело под ее весом.
– Дзякую, Нин, – поклонился в пояс Дема, как учила Акулина. – А зараз яшчэ вот шо запомни, – он пожевал губами, формулируя мысль. – Кто б сюды, к тебе, в пруд, ни залез – тот немец, понятно?
– Жук? – ощерившись, прошипела Нинка.
– Жук-жук. Самый натуральный. Всякий, кто полезет, – жук, – кивнул Дема.
– Жу-у-ук… – прошипела фараонка, принимая новую истину на веру.
Последнее дело оставалось. Чертова гайка сидела на пальце как влитая. Не двигалась ни вверх, ни вниз, будто вросла. Он и плевал на палец, и скручивать пытался – ни в какую. Наоборот, будто закручивалась обратно, да так, что палец сперва сделался пунцовым, а после – посинел. И жгло это проклятое кольцо, точно только из печи вынулось.
– Да шоб тебя черти побрали! – выкрикнул Дема и, будто в помешательстве, схватил лопату, положил руку на какой-то голыш и ударил лезвием со всей силы. Завыл от боли – кожа сползла, обнажив мясо и белизну кости. Но болезненный азарт и злоба на самого себя заставляли его наносить удары снова и снова – будто наказывал он себя. А когда наконец изуродованный палец отделился, пнул его, не глядя, в воду. Перемотал обрывком рубахи кровоточащий обрубок и быстро зашагал в сторону Задорья, как-то по-старчески опираясь на клюку, будто было ему не семнадцать лет, а полвека стукнуло. Мокрые от дождя и ставшие совсем седыми волосы топорщились в стороны, а взгляд стал жестким, угрюмым и нелюдимым. До следующей их встречи с Акулиной оставался двадцать один год.
Тем временем в Беларуси прошлым утром началась масштабная операция «Багратион». Партизанские отряды навалились на фашиста единым фронтом, задержали немецкие подкрепления и отвлекли силы врага от Витебско-Оршанской наступательной акции, заманили гитлеровцев в непроходимое Бобруйское болото; советские солдаты наматывали на гусеницы танков черную со свастиками униформу под Полоцком, свистели над Крымом крылья «Ночных ведьм», стали могилой для тысяч душегубов овраги вокруг Могилева, трещали от снарядов стены Вильнюсской «крепости», дымились развороченные башни хваленых «Йагдпанцеров» на подступах к Минску.
