– Наружу, быстро! – сориентировалась Марфа, выгоняя кумушек. В сенях, провожая старух, полопались банки с закрутками на зиму. Огурцы да помидоры покатились за старухами следом до самого порога.
Снаружи и вовсе творилось какое-то светопреставление: на поле закладывал виражи трактор, гоняясь вперегонки со старой телегой без одного колеса. В телегу, конечно же, никто запряжен не был. Дымили трубы давно заброшенных изб, ведро само по себе вычерпывало из колодца воду и плескало на дорогу; трехлапый пес исступленно тявкал на электростолб, хлещущий во все стороны проводами.
– Батюшки-батюшки, да что же гэта!
– Ильинишна, гля, не твои куры-то?
По огороду внаглую бродили пестрые птицы, средь них гордо вышагивал петух. Лексевна почти ощутила, как последняя темная прядь под платком окрасилась в серый: все как одна куры были без голов. Обрубленными шеями они невозмутимо пытались склевать горох. Обезглавленный петух заквохтал не пойми чем, кое-как взлетел на конек крыши, загородив луну, и во все свое кровоточащее горло закукарекал.
Тем временем бежавшая через поле фигурка приблизилась; в ней Лексевна с изумлением признала председателя. Никодим – голый, в чем мать родила, исходил пеной и перебирал конечностями, как заправский скакун, а на шее у него, свесив ноги, сидело что-то маленькое, черненькое, покрытое шерстью…
– Сгинь! Сгинь, нечистый! – замахали юбками старухи. Но нечистый не сгинул. С веселым гиканьем он пришпорил Никодима своими мелкими острыми копытами, и тот поддал ходу, направляясь прямо на бабок. Паскудник правил «скакуном», тягая того за уши; у него самого головы не было – вместо нее торчал огромный выпученный глаз на тонкой ножке с пальцами заместо ресниц.
– Изыди! Слезь с него, бес! – голосила Агаповна, дальняя родственница председателя.
– Про-о-о-очь, старые! Про-о-о-очь отседа! Моя это деревня, моя! – завыл в ответ председатель. – Всех сгною, всех в Пекло заберу!
– Отче наш, иже еси… – залепетала Марфа.
– На-ка это выкуси! – ответил в рифму председатель, встал во весь рост и затряс, чем природа наградила. В глазах Никодима плескался ужас вперемешку со стыдом, красный он был как рак.
– У хату! Назад! У хату! Там иконы! – велела Лексевна, принявшая в отсутствие Дорофеевны командование на себя.
Бабки набились в темную хату, зажались в красный угол, без остановки крестились. Домашняя утварь не унималась, но кое-как удалось ее запереть в сенях; только дергалась придавленная сундуком ожившая скатерть.
Вдруг помытая по православной традиции, желтая и усохшая Дорофеевна открыла слипшиеся веки, с хрустом расправила тонкие птичьи ручки; старухи завизжали. Выкрутившись каким-то немыслимым образом, так, что голова оказалась промеж бледных старушечьих колен, она встала в гробу и теперь глядела на старух из-под сбившегося на бедрах савана.
– Ох, батюшки… – только и сумела произнести Лексевна.
Дорофеевна расплылась в беззубой улыбке; лицо растянулось так, что того и гляди лопнет. На синих губах выступили черные кровяные пузыри. Еще раз с хрустом провернувшись вкруг себя, Дорофеевна зашлась в безумном, макабрическом плясе, выбрасывая далеко вперед сморщенные лодыжки и задирая саван сверх всякого приличия – как распутницы из фильмов американских. Мертвая прокашлялась какой-то желчью, разогревая слипшиеся голосовые связки, и запела:
– Батюшки святы! – грохнулась в обморок Марфа; тут же умывальник заботливо плюнул на нее водицей.
– Вали-и-ите отседова, кошелки старые, пока целы! А кто останется – со мной в могиле плясать будет, покуда черви не сожрут! – веселилась Дорофеевна. – И, запевай! Эндель-мендель-гендель-ду…
Побледневшие старухи прижались к стенам, крестясь и закрываясь иконами от вселившегося в Дорофеевну беса. В посмертном веселье крутилась покойница, расшвыривая предметы, кидалась угольями из печи; наконец, выдрала ногтями из гроба два гвоздя и со всей дури загнала себе по одному в каждый глаз; только брызнула в стороны темная кровь.
– Здесь очи не пригодятся боле! – стращала Дорофеевна.
– Бежим! Бежим отсюда! Знатка отыскать надобно! – осенило Лексевну, и бабки принялись разбирать баррикаду, уворачиваясь от беснующегося трупа. Будто приглашая спасаться, заиграли в заброшенной церкви колокола. Обрадовалась было Лексевна, да вспомнила – комиссары-то колокол уж лет как двадцать на переплавку пустили. С высокого стога сена за творящимся шабашем и мечущимися по деревне старухами наблюдали зна́ток и ученик.
– Курей жалко, – протянул Максимка.
– Усе одно – в город их не возьмешь, пришлось бы тут оставить. А так хоть на дело пошли, – махнул рукой Демьян. – А тушки мы потом соберем да Полкану сварим, на неделю хватит.
– А этот… их не заморит совсем?
– Кто, анчутка-то? То ж мелкий пакостник – молоко там скуксить али еще чего. Это его вишь с куриных голов так раздухарило – долго голодный сидел. Давай-ка и правда его присмирим, а то как бы бабки не околели.
