А как только получилось отвезти сына в безопасное место и вернуться домой, как Григорий стал замечать за собой слежку. Следили, видимо, хорошо обученные этому делу, так как лица были разными, но одно из них попалось на глаза дважды с разницей в неделю.
Поначалу Григорий Филиппович успокаивал себя тем, что это от переживаний, и преследовать его некому и незачем.
«Ну, подумаешь, спрятал сына, отвёз в другой город, дело замяли, я никому не переходил дорогу», – размышлял Григорий. Потом стал пристальнее присматриваться ко всем окружающим.
Вроде всё хорошо было, все знакомые. По поводу незнакомцев ходил даже в кадры, узнавал, есть ли новички. Но там обещали проверить незаконное проникновение неизвестных лиц на территорию охраняемого объекта.
При этом никто ничего не проверял, а слежка продолжалась. Григорий из-за этого боялся даже к Прохору подойти, чтобы лишний раз не подставлять друга и не давать повода тем, кто за ним следит. Закралось у него сомнение, что это всё из-за деятельности Макара.
Несколько дней Григорий готовил речь о том, что вынужден оставить работу по семейным обстоятельствам. Хотя твёрдо знал, что Парамонов не отпустит. Но нужно было попробовать.
После долгих дум, как жить дальше, Григорий, не обсуждая с женой свой план, решил вернуться в Саратов. Уж больно противна стала и работа, и окружение, и запятнанная репутация. Но, как назло, Евдокия слегла. Врач давал неутешительные прогнозы.
Не сказал об этом Григорий Филиппович жене. Думал, что доктор может ошибаться, и бабу лишний раз тревожить незачем. Сошлись с доктором на том, что полежит Евдокия немного, отдохнёт и дальше видно будет. А все эти мази Григорий попросил прописать как бы для лечебного эффекта, чтобы не нервничала жена, а надеялась на выздоровление.
Врач, конечно, не сразу согласился. А потом закивал головой и произнёс:
– Вы правы, Григорий Филиппович! Скажете сейчас – может быть хуже, а немного понаблюдать, так от этого только польза. Вот полежит она недельку, вторую и уже как бы свыкнется с мыслью, а потом и сказать. Я и сам не люблю бросаться словами, всякое бывает. По-разному все слушают.
Однажды кинулся на меня один, представляете? – доктор весело рассмеялся и продолжил: – Лежит, значит, дед на лавке. Меня вызвали к нему, тяжёлая кочерга ему на ноги упала, встать не может. Пальцы сломаны. Так я и говорю: «Дедушка, вам ходить нельзя, полежите немного, косточки срастутся, чай не молодой». А дед как вскочит с лавки, да на пятках ко мне подбежал и давай за плечи трясти и орёт, значит: «Ты, чего, ведьмак сюда пришёл? Кто тебя звал?»
«Так супруга ваша побеспокоилась, записку мне передала», – ответил я, пытаясь освободиться.
А дед как заорёт ещё громче: «Чай не молодой, чай не молодой! Не смей такими словами бросаться. Я ещё вас молодых всех обойду, вон все вокруг кричали: «Всё, остановился наконец-то на детях, похоронил жену, измучил её совсем. Это где ж так видано, чтобы баба через раз двойню рожала?»
Да докричались! Щас им, спрашивать я ещё буду у них, как мне с бабой быть. Так я и женился ещё, вон Оленька моя тоже богатыря ждёт. А ты мне тут печать ставишь, что я старый. Забирай свой чумадан и вон из моего дома. Доживёшь до моих лет, придёшь и поговорим».
Из-за ширмочки, разделяющей комнату на две половины, выглянула ну совсем девчонка с огромным животом. Я-то подумал, внучка, может, или правнучка. А это вон как получилось – жена.
А живот-то у неё был огромный. Видать, тоже двойня. Вот такой дед мне попадался.
Врач так заливисто смеялся, что и Григорий поначалу заулыбался, а потом стиснул зубы.
«Чему радоваться, если Дуся теперь лежачая, – думал он про себя. – Ох, натерпелась моя баба со мной. И чего, дура, пошла за меня. Прицепилась как к чертяке за хвост и осталась. Хорошо, что хоть детей воспитала, и на этом спасибо. А так-то скучаю я по Вальке, вот та, баба как баба, хохотушка, каких свет не видывал. Но замуж не захотела, детей испугалась. А Евдокия даже слова не сказала. Ну дети и дети, не их же ублажать ночами».
За своими думами Григорий не заметил, как врач ушёл. А Григорий вдруг вспомнил, как втайне от Марии к Вальке бегал, а потом втайне от Евдокии. И стало ему не по себе. Перекрестился, молитву прочитал, а потом сказал вполголоса:
– Молись, не молись, небесный суд решит. Бабы подтолкнули меня к прелюбодеянию, уж больно хороши. А мне теперь отдуваться на том свете за это. Эх…
И Григорий стал думать, как бы бросить всё и уехать. И Макар будет рядом, и место роднее, чем Ростов. А может, и Дуся излечится на родной земле, да и Валентина вдруг не позабыла Грошеньку своего. Так шутливо любовница называла его за то, что иногда Григорий отдавал ей почти половину жалования. Валенька именовала деньги грошами, и поэтому Григорий превратился в Грошеньку.
Позавчера посреди рабочего дня к нему подошли двое. За ними по пятам шёл взволнованный Парамонов.
Один из незнакомцев представился:
– Здравствуйте, я Герман Боровски, начальник сыска по деятельности революционеров.
Нам нужно заключить вас под стражу для допроса по очень важному делу.
